— Но что будет, господин, — мудро рассудил Палл, — если окажется, что самый достойный муж в Риме — это родной сын императора?
Увы, Веспасиан не успел ответить на этот вопрос, потому что дверь распахнулась, и в зал вошел Клемент.
— Император призвал вас к себе в кабинет, — сказал он с едва ли не виноватым видом. — Боюсь, это означает, что твое присутствие здесь недолго будет оставаться секретом.
— Какие у нее доказательства? — требовательно спросил Тиберий, размахивая письмом Антонии, как только под конвоем германца-телохранителя Веспасиан и его спутники вошли в просторный кабинет. Калигула сидел у окна, блаженно зажмурив глаза и подставив лицо солнечным лучам, как будто ничто в этом мире его не тревожило.
Как только дверь за ними закрылась, первым заговорил Палл.
— Принцепс, этот список сделан рукой самого Сеяна.
Тиберий поднял свиток, пристально на него посмотрел и бросил на мраморный стол.
— Это всего лишь перечень чьих-то имен, а не доказательство.
— Дядя, — подал голос Калигула, не открывая глаз, — если бы все, кто значится в этом списке, были мертвы, кто стал бы императором? Явно не родственник, а кто-то чужой.
Но Сеян скоро станет членом нашей семьи. Я дал ему разрешение обручиться с моей невесткой Ливиллой.
— Знаю, дядя, и ты был совершенно прав, — проворковал Калигула, — разве что слегка поспешил. Ты сам сказал мне, что у тебя имелись на его счет сомнения, именно поэтому ты отправил его в Рим в качестве консула.
— Верно, отправил, — Тиберий перевел взгляд на огромную непристойную картину, украшавшую стену между его рабочим столом и окном, и как будто вернулся в то состояние, в котором пребывал, когда впервые посмотрел на Веспасиана. — Но я должен быть уверен, совершенно уверен, что он охраняет меня и берет на себя часть ноши, которую я тащу на своих плечах.
— Принцепс, можно мне сказать? — нервно спросил Сабин.
Тиберий ответил не сразу, однако спустя несколько секунд обратил свои старческие глаза на Сабина и почти что выкрикнул:
— Тит Флавий Сабин, из Девятого Испанского легиона, хороший солдат. Да-да, говори!
Сабин поведал Тиберию, как обнаружил недостачу денег и как сундуки с денариями оказались во Фракии.
Казалось, Тиберий его не слушает, но как только рассказ Сабина подошел к концу, император вновь оживился.
— Кто еще видел эти деньги во Фракии? — спросил он, обводя взглядом присутствующих.
— Я, принцепс, — подал голос Корбулон.
На какой-то миг Тиберий растерялся, как будто до этого не замечал присутствия Корбулона.
— Ты кто? — бросил он ему. — И когда ты сюда прибыл?
— Гней Домиций Корбулон, принцепс, — гордо ответил тот.
— Помню, ты в начале моего правления был претором, но до консула так и не дослужился, — ответил Тиберий.
— То был мой отец, принцепс, — ответил Корбулон, явно довольный тем, что Тиберию знакомо его имя.
— Отец, говоришь? А ты его сын? Никогда про тебя не слыхал, — заявил Тиберий. Корбулон поник. — Ну, расскажи мне, что ты видел.
Корбулон поведал ему свою историю, рассказав про Гасдрона и Ротека, однако, как ему было велено, умолчал про Поппея.
Когда он закончил, Тиберий хмуро посмотрел на него.
— И что же ты делал во Фракии?
— Служил трибуном при штабе Поппея.
Похоже, эту фразу Тиберий пропустил мимо ушей.
— И кто еще это видел? — спросил он, как будто рассказ Корбулона его не убедил.
— Я, принцепс, — произнес Веспасиан.
— А, друг моего сладкого друга, — проворковал Тиберий. — Мой сладкий, твой друг говорит, будто он увидел сундук с деньгами, который вольноотпущенник Сеяна передал какому-то фракийскому племени, чтобы те подняли против меня мятеж.
— Я бы на твоем месте, дядя, ему поверил, — отозвался Калигула, так и не открыв глаз. — Он очень хороший друг.
— Но я верю! Верю! — казалось, Тиберий вот-вот впадет в неистовство. — Да, теперь я вижу, что он на самом деле очень хороший друг.
— Мы привезли с собой жреца, принцепс, — признался Веспасиан, — чтобы ты мог лично его допросить.
Императорской радости не было предела.
— Где же он? — сладостно простонал Тиберий. — Давайте скорее его ко мне! Уж он у меня помучается!
Истерзанное тело Ротека было привязано к деревянному столу посередине императорского кабинета. Жрец только что во второй раз потерял сознание. Его правая нога представляла собой черные, обугленные дымящиеся кости, часть которых упала на переносную жаровню. В комнате висела сизая дымка и омерзительная вонь горелого мяса. Сквозь эту дымовую завесу на корчащегося в муках жреца падал луч солнечного света.