По сути это были неподобающие мысли для христианки, желающей победы своим единоверцам. Джоанна списывала их на усталость от долгого пути, опасности и тревоги. Сквозь темную завесу паранджи она смотрела на окружающий ее мир, где одно ущелье сменялось другим, и ей казалось, что она уже вечность бредет по этой обожженной солнцем земле. Перед глазами женщины все плыло от жары и духоты, кружилась голова.
Наконец после очередного перехода через горный хребет англичанка увидела совсем иной пейзаж: впереди простиралась равнина, покрытая зарослями оливковых деревьев, многочисленными финиковыми пальмами и зелеными рядами виноградников. А потом показался город Хеврон — светлые жилища с плоскими крышами, башни, мощная каменная стена, какую явно возвели еще при крестоносцах. Даже замок прежних владельцев, внушительная цитадель с зубчатым парапетом наверху, как и прежде, стоял неподалеку от въезда в город. Крестоносцы переименовали древний Хеврон в Кастеллум, что по латыни означало «крепость». Но ныне над донжоном Кастеллума высился шест с развевающимся черным знаменем — знаменем цвета рода Айюбидов. Когда горячий ветер с окрестных гор трепал его длинное полотнище, можно было увидеть длинную витиеватую надпись из Корана, вытканную на темном полотне светлыми нитками.
— Хеврон! Прославленный Халил ал-Рахман! — услышала Джоанна скрипучий голос бродячего дервиша, который трусил на своем вислоухом ослике неподалеку от ее верблюда. Заметив, что всадница оглянулась, дервиш даже помахал ей рукой: — Возблагодарите Аллаха, госпожа, что вы наконец прибыли в сей благословенный град, называемый «другом Бога»!
Его худое лицо с растущей клочьями седой бородой было испещрено узорами татуировки, сам он был достаточно рослым, но сильно сутулился. Этот старик в вонючих козьих шкурах был одним из тех искателей истины, как называют дервишей, какие порой пристают к караванам и следуют за ними, питаясь подаянием. Он то и дело оказывался неподалеку от Джоанны, и у англичанки мелькнула мысль, что дервиш уж очень внимательно приглядывается к ней. Или к ним? Джоанна заметила, как дервиш иногда обращает свое худое носатое лицо в сторону Мартина и пристально смотрит на голубоглазого мавали. Но когда она сказала об этом Мартину и он подъехал к дервишу, тот что-то забормотал, надвинул на лицо овчинный колпак (и как он его носит в такую жару?) и убежал, что-то выкрикивая и размахивая суковатым посохом.
— Я тоже обратил на него внимание, — поделился с Джоанной Мартин. — Даже справлялся о нем у нашего караванщика. Тот сказал, что это полусумасшедший Мамед-Заки, ставший дервишем после того, как при сильном землетрясении его жена и дети провалились в разверзшуюся землю. Мамед-Заки уже несколько месяцев бродит то с одним караваном, то с другим по Дороге Царей, а теперь пристал к этому поезду и плачется путникам на свою горькую судьбу.
— Бедняга, — вздохнула Джоанна. — Прошлой ночью он все время стоял неподалеку от нашего костра, смотрел на нас, напевая что-то грустное и протяжное.
Мартин заметил Джоанне, что, проведя немало времени среди сарацин, она стала куда терпимее к ним относиться, теперь она видит в них не только врагов, но и просто людей, пусть и другой веры. И все же, оглядываясь на трусившего на своем ослике дервиша, Мартин признался, что ему как-то не по себе, когда рядом крутится этот нищий попрошайка. Есть в нем нечто странное, вызывающее неприязнь.
— Кнутом бы его отогнать, — буркнул ехавший неподалеку от них Эйрик. — Воняет от него, как от козла. И пялится все время своими размалеванными глазами.
— Нельзя его кнутом, — покачал головой Иосиф. — Дервишей обижать не принято — они божьи люди. Ничего, скоро мы окажемся в Хевроне, расположимся в удобном караван-сарае, а дервиш побредет молиться к пещере Махпела.
При этом лицо Иосифа просветлело — мысль о священной пещере Махпела, где по преданию были похоронены почитаемые как мусульманами, так и иудеями патриархи и их жены, воодушевила его, и он стал негромко напевать псалом.
Когда караван уже приближался к воротам, им пришлось замедлить ход, так как с другой стороны показался большой отряд воинов-мусульман.
— Это воины джарида, — пояснил Иосиф своим спутникам, — арабо-тюркская легкая конница.