Похоже, настроение Иосифа при воспоминании о потребовавшихся тратах испортилось, и он, свернув карту, убрал ее, а потом угрюмо молчал, кутаясь в свой бурнус. Так они и сидели у выхода из расселины, наблюдая, как угасают последние лучи заката. Джоанна размышляла о том, что где-то в той стороне, на западе, сейчас находятся уже принадлежащие ее единоверцам города — Акра, Кесария, Яффа, Аскалон. О, когда же она наконец попадет к своим, станет не беглянкой, а знатной дамой, пользующейся всеми благами своего положения! Тогда она сможет найти в Яффе свою дочь. О том, как она будет объясняться с Обри насчет ребенка, Джоанна уже продумала по пути: невольница из гарема может забеременеть и без участия венчанного супруга. Одновременно она решила, что настоящему отцу Хильды, Мартину, в их жизни не будет места.
Уже совсем стемнело, появилась луна. Иосиф, сидевший все это время неподвижно, вдруг выхватил кинжал и сделал быстрое движение рукой. Джоанна ахнула — на кончике острия извивался огромный мохнатый паук.
— О Пречистая Дева! — воскликнула женщина, наблюдая, как еврей аккуратно положил мохнатое чудовище на плоский камень и прихлопнул сверху другим.
Джоанна подскочила, стала отряхивать подол и шаровары.
— И много тут таких тварей?
— Если бы я знал.
Джоанна теперь боялась даже присесть. Стояла, глядя на простиравшуюся впереди равнину, залитую лунным светом. Иосиф смотрел на нее снизу вверх, и она чувствовала его внимательный взгляд в темноте.
— Что?
— Вы очень красивы, миледи Джоанна де Ринель, — неожиданно произнес он с какой-то грустью. — Но моя сестра Руфь тоже была красавицей. Не такой, как вы, но все же люди считали ее прекрасной.
— Почему вы говорите о ней так, словно она и для вас уже в прошлом? — спросила Джоанна.
Иосиф молчал какое-то время, поправляя на голове куфию, какую носил поверх тюрбана по обычаю бедуинов. Наконец он негромко произнес:
— Моя сестра Руфь умерла. Ее убили.
В его голосе сквозила такая печаль, что, несмотря на то что упомянутая им еврейка была ее соперницей, Джоанна не смогла не выразить Иосифу соболезнования. И добавила, что Мартин не сообщил ей о смерти Руфи.
— Наверное, ему просто было горько об этом говорить, — заметила она.
Сама же думала: что же должен чувствовать Иосиф, если согласился отправиться помогать другу спасать женщину, которая заменила в сердце Мартина его сестру?
Словно угадав ее мысли, Иосиф сказал:
— Если бы Мартин женился на Руфи… Порой мне кажется, что ему была нужна не столько она, сколько дом, семья, близкие люди. Но должен признаться, что в любом случае этот брак сулил множество трудностей, ведь у евреев свои традиции, свои законы, какие не годится нарушать. А потом появились вы. Я видел, как Мартин смотрит на вас, — наверное, так мог смотреть царь Давид на Вирсавию — очарованно, словно он уже не мог принадлежать себе. На Руфь он никогда так не глядел. И я тогда подумал — может, это и к лучшему… Но в любом случае его надеждам связать свою жизнь с Руфью не суждено было сбыться. Я виню в этом своих близких… своего отца. Он очень некрасиво поступил с Мартином, который столько сделал для нашего народа. Поэтому, чтобы хоть как-то исправить вину моего родителя, я и решил помочь своему другу освободить вас. Ведь он так одинок. И вы очень нужны ему, миледи.
— Но у меня тоже есть семья, родные, которым такой, как Мартин, вряд ли будет угоден, — отозвалась Джоанна с невольным высокомерием. — К тому же не стоит забывать, что я замужняя женщина.
Иосиф вздохнул.
— Да, это так. И все же Мартин не мог поступить иначе, когда отправился спасать вас, рискуя своей жизнью и свободой.
Джоанне стало тяжело после этого разговора. Она отошла и постаралась отвлечься, вытряхивая головное покрывало, поправляя застежки на сандалиях. Женщина злилась на себя, оттого что разговор с евреем возродил в ней былую нежность к Мартину. Но все же она не такая простушка, чтобы сломаться при одной мысли, что дорога этому бродяге.