Оставалось только одно — рискнуть их шкурами, своей и Джиро, надеть коняге уздечку, забраться на его непокрытую спину и погонять его немного по пастбищу, взад и вперед, взад и вперед, страдая от мысли о том, какую большую и удобную мишень они оба собой представляют, и все время следить, прямо и через плечо, за опушкой, домом и конюшней, от чего, он был уверен, девчонка, которая сидела в кустах и все видела, наверно катается от смеха по траве.
Все шло из рук вон. Джиро был раздражен, и сам Шока был как натянутая тетива, взгляд его метался от лужайки к конюшне, к хижине и снова к лужайке, а в голове теснились различные способы, с помощью которых его враг может добраться до него.
Быть настороже. Единственный известный ему способ выживания.
Боже, она достала его, не сделав практически ничего! Минимум усилий. Она поступает абсолютно правильно.
Если она еще здесь.
Черт возьми, все время, все время быть настороже.
Он гонял Джиро до пота и наконец отвел обратно в стойло. Теперь нагулявшийся конь пребывал в благодушном настроении. Шока вытер животное насухо, расчесал ему гриву и хвост. Он делал все это, не спуская, однако, глаз с опушки леса. И вдруг с тревогой вспомнил, что осталось все-таки место, за которым постоянно следить он не может, — это задняя часть хижины, как раз там, где лес подходит к дому ближе всего. Шока в сердцах выругался, вспомнив о своей небрежности: надо же было додуматься сложить поленницу у самой стены! Теперь любому недоброжелателю не составит труда забраться на крышу, а там, проделав в соломе дыру, пролезть внутрь…
Сокендер бы это предусмотрел…
Шока боялся заходить в дом и работать внутри, потому что если он будет находиться там, то не сможет видеть других сторон хижины, а все, что его врагу было нужно, это улучить минутку и добежать до конюшни, если, конечно, у нее хватит смелости напасть на его лошадь…
…а после этого увлечь его за собой вниз по склону, прямо в засаду. Все, что от нее требовалось, это следить за его поведением и определить, что он охраняет, для того чтобы узнать, чем он дорожит больше всего, и заставить его реагировать без раздумий. Черт!
Он приготовил себе простой ужин и съел его, сидя на крыльце и щурясь на заходящее солнце. Он ломал голову над тем, есть ли у девчонки в ее корзине еда, и как долго она продержится, и знает ли она, что можно употреблять в пищу в этих горах.
Деревенские жители, как правило, разбираются в ягодах и кореньях, в том, что можно съесть, а из чего можно сделать, например, краску…
Или яд…
Как только он подумал про это, рис во рту приобрел какой-то странный вкус. Но он продолжал жевать. Это несерьезно. В еде ничего нет. И в чае тоже.
В Чиядене госпожа Бсохай умерла, как говорили, проглотив яд, находившийся на самом дне ее чашки…
Черт, он снова начал ворошить старое, вспоминать императорский дворец и всю эту чертовщину.
И еще то, чему учил его отец, учил в темноте, ночью, расставляя ему ловушки…
…ловушки, которые впоследствии сохранили Сокендеру жизнь, в то время как с тремя другими приближенными императора произошли несчастные случаи. Ему тогда удалось доказать причастность к одному из убийств Риги, но связь преступлений с Гитой — нет…
Он должен был убить Гиту, когда имел такую возможность. Но тогда Гита был лишь одним из многих, а старый император запретил ему это…
Он отставил пустую чашку из-под риса и принялся прихлебывать чай, пытаясь отогнать от себя прошлое. Панцирь тяжело давил ему на грудь, сжимал ребра. Солнце утопало в вечерних сумерках.
Все в горах меняется именно так, от рассвета к тьме и снова к рассвету, от зимы к весне и снова к зиме, один день похож на другой, одна снежная буря на другую, один лист на другой, от почки до осенней желтизны. Девять лет прошли в таком вот медленном вращении и слились воедино, став одним годом, одним днем, а его жизнь превратилась в маленькую зазубринку на скалистом склоне. Изменяясь, все оставалось неизменным. Но когда чья-то жизнь сливается с жизнью гор и перемены вокруг становятся его переменами, наступает замечательное равновесие, выше которого человек подняться не может.
Но дни идут, и годы идут, один похожий на другой, независимо от того, что человек этот старится, а потом однажды падает на землю этих гор и умирает, и сквозь его тело прорастает трава, и никто не знает о нем ничего…
Черт возьми, перерыв в плавном течении его жизни уже занял всю прошлую ночь и большую часть этого дня. Это слишком много.
Он провел здесь очень много времени, прежде чем его дни превратились в один день, слились друг с другом. И теперь он увидел и с удивлением понял, что не приобрел при этом терпение, а просто потерял гибкость, чувство пространства и времени. Он мог сидеть и часами смотреть, как муравей путешествует от одной стороны крыльца к другой, ничуть не сожалея о потерянном времени.