Девчонка достала свою обшарпанную корзину, подняла ее и поставила на выступ скалы, где он ждал ее, забралась туда сама, закинула свой груз за спину и зашагала впереди него в сторону поляны с большей уверенностью, чем в первый раз, тяжелая плетенка на тонких ножках.
Она опустила корзину на крыльцо, вытерла пот, стекающий по лицу, и повернулась к мастеру.
— Что у тебя там? — спросил Шока, указывая на корзину своим луком, с которого он снял тетиву.
— Мои одеяла, одежда и немного еды.
— Покажи.
Она принялась раскладывать содержимое на крыльце, показала внутренность шляпы, потрясла горкой грязной одежды и одеял, осторожно достала завернутый в кусок плотной ткани меч, затем последовали несколько глиняных чашек, жестяной чайничек, несколько небольших коробочек, перевязанных сплетенными из соломы шнурками.
— Что в них? — спросил он.
— Черные бобы, — ответила она, указав на первую коробочку. — Грибы. Имбирный корень. Ягоды. Грибы.
— Покажи, — приказал он.
Осторожность не помешает.
Она хмыкнула, развязала коробочки и показала ему их содержимое. Конечно, в них было только то, о чем она говорила. Он заглянул в коробочку с сушеными грибами, и все они показались ему съедобными.
Он поднял упакованный в ткань меч, освободил ровную и удобную костяную рукоятку и выдвинул лезвие из ножен.
— Неплохо, — сказал он, пробуя меч на равновесие.
Затем он вернул оружие в ножны.
— Но ты еще очень далека от того момента, когда он тебе понадобится.
Она с удивлением подняла на него глаза, затем перевела взгляд на меч в его руках, который, вероятно, должен был остаться у него на хранение.
— Первое, — сказал он, приподнимая уголок некогда желтого одеяла кончиком меча. — Это нужно постирать.
Он отвел рукой край ее коричнево-голубого плаща и посмотрел на ее ноги.
— Надеюсь, ты уже знаешь, где ручей?
Кивок.
— Отлично.
Он поворошил мечом кучу одежды на полу. От нее поднимался запах пота, застарелой стирки и костра. Он сморщил нос, вошел в дом, прислонил меч к стене и взял с полки кожаный футляр с большим куском мыла, положил его в ведро для стирки и достал из шкафчика чистые брюки и рубашку. Возвратившись на крыльцо, он передал и то и другое девушке, молчаливо принявшей дары.
— Постирай всю свою одежду, одеяла и вымойся сама. Только после этого ты переступишь порог этого дома. Поняла?
— Я умею содержать себя в чистоте.
Единственная надежда.
Пока только надежда, что хорошая ванна откроет в ней что-нибудь симпатичное, но фигура, которая притащилась от ручья, была облачена в штаны с брючинами, завернутыми, чтобы не испачкать их в грязи, до половины, и рубашку, подол которой свисал до колен. На плече она несла свою корзину, наполненную, по всей видимости, мокрыми вещами, волосы ее по-прежнему стояли ежиком, хотя кожа после того, как с нее сошел налет грязи и потеков пота, оказалась гладкой и загорелой. Трудно было ожидать среди диких зарослей лилейной белизны, но общая картина существенно исправилась, и надежда на дальнейшее улучшение оставалась.
К сожалению, после мытья шрам стал еще более заметным и уродливым. Вспомнив о своей раненой левой ноге, Шока ощутил легкое родство душ.
Он не был полностью уверен в том, что она вернется от ручья. Если она и в самом деле безумна, то может начать всю карусель снова, и поэтому он повременил выпускать Джиро пастись. Но все-таки натянул между столбами крыльца веревку и, когда девушка вернулась со своими корзинами, показал ей, где можно повесить белье для просушки и пошел к конюшне, чтобы выпустить Джиро на волю.
Старый боевой конь фыркнул и дважды сильно ударил себя хвостом по бокам, вырываясь наконец под полуденное солнце и явно приходя в хорошее настроение. Побегав немного, Джиро повалился на землю и принялся кататься на спине, как будто после продолжительной скачки не менее чем в течение дня.
Итак, мир Джиро, с привычными потягиваниями и катанием в теплой пыли и с добрым отряхиванием после этого, вернулся.
К этому времени девушка закончила вешать белье и присела на крыльцо, дожидаясь, чтобы Шока вернулся к дому.