Черт ее дери.
Он немного передвинулся, оперевшись спиной о столбик крыльца, не сводя глаз с ритмично передвигающейся фигурки в огороде. При этом он вспомнил о стреле, просвистевшей мимо него только сегодня утром, и сделал вывод, что монахом в своем уединении он не стал. Нет, не стал, черт возьми.
Даже если она немного тронулась, все равно многое говорит в ее пользу — например то, что у нее нет родственников в деревне, с которыми можно было бы поболтать, и то, что она имеет уже достаточно опыта и навыков, а значит — сама сможет постоять за себя, если будет на то нужда.
И более того, она уже была здесь, рядом, а ни одна из деревенских девушек до сих пор еще не подходили к нему так близко.
Они ужинали на крыльце, так, как он любил. Тайза, именно так звали девушку, приготовила рис с грибами, и хотя мысль о яде и возникала в голове Шоки, он прогнал ее, так как чувствовал странную беспечность и умиротворение, диаметрально противоположное более уместному сейчас и методологически надлежащему напряжению и внимательности.
Солнце уже село за горы, оставив их сидеть в сумерках на крыльце, с его данным словом и ее беспокойным ожиданием.
— Здесь, на крыльце, или в доме? — спросил он.
— Я пойду в дом, — ответила она, коротко взглянув на него. — Хотя это и не выгодная позиция.
— Я же обещал, — сказал он ровным голосом и увидел, как в ее глазах зажегся свет, тени исчезли, и все опасения, смешанные с благодарностью, выплеснулись наружу, стали понятны ему и принесли удовлетворение. Но только лишь до тех пор, пока он не вспомнил улицы Чиядена, толпы, выкрикивающие приветствия, в поклонение которых он верил… и остался один в момент нужды в преданных людях.
Он вздрогнул от явственной близости прошлого и резко отвернулся в темноту, в сторону невидимого шумящего леса и, не глядя на нее, кивнул на дверь:
— Можешь умыться на ночь.
— Завтра вы начнете учить меня?
Он снова посмотрел на нее, не сразу преодолев холодноватую дистанцию между своими воспоминаниями и происходящим, медленно осознавая то, что она сказала, и решил, что дурак он будет, если не спровадит ее к монахиням через неделю.
— Если ты хочешь, чтобы я учил тебя, девочка, ты должна начать с того, с чего начинают все ученики. Ты уже занималась этим сегодня. Ты будешь работать. Ты будешь убирать и готовить и не будешь задавать вопросов. Ты получишь такое право только тогда, когда мы начнем упражнения. Когда ты добьешься в них определенного успеха, мы поговорим об оружии. До тех пор, если я увижу, что ты хотя бы трогаешь меч, считай, что наш договор расторгнут. Ты поняла меня?
— Да.
Возможно, тот взгляд все еще был жив в ее глазах. Но он уже не смотрел на нее, а сидел и слушал древесных лягушек и ветер. Он просидел так очень долго, до тех пор, пока ее голос не покинул его сознание, а ее глаза не растаяли во тьме. И до тех пор, пока Чияден не оказался снова там, где ему и надлежало быть.
Он устроился на своем ложе, когда стало уже совсем темно. Нащупав во мраке свою циновку, он разделся, при этом ощущая кожей присутствие чужого человека в доме, где кроме него самого никогда и никого раньше не бывало. Потом он долго лежал и думал. Все, чего он опасался в связи с ней, было еще очень вероятно, включая так же и то (и в темноте на краю сна ему начало казаться правдоподобным), что она демон, значительно более приспособленный к жизни людей и лучше замаскированный, чем обычно. Крестьяне из Мона рассказывали ему, что в темноте сила демонов растет, и если какой-нибудь человек окажется настолько глуп, что решится делить с демоном пищу и принимать от демона одолжения и доведет свою глупость до конца, то демон нальется силой, достаточной для того, чтобы сбросить свое лживое обличье и явить себя в истинном облике, с ожерельем из черепов, клыкастыми челюстями и неподвижным взглядом…
Но это был страх, справиться с которым все-таки было легче, чем с более разумным предположением, что в один прекрасный день девчонка спятит окончательно, обидится по пустяку и подкинет ему в суп поганку.
Значительно легче было справиться с этим страхом, чем с возможностью того, что ее кто-то подослал.
По жизненному опыту он знал, что если человек засыпает в таком состоянии, то тело и сознание его будут находиться в полусне, реагируя на любые посторонние звуки и движения. Потому можно было позволить себе уснуть и доверится своему внутреннему сторожу, который разбудит его, если что-то будет не так. Так было всегда.