Шока ощутил укол черной ревности, как будто его в чем-то предали — он-то думал, что Джиро быстро разберется с ней, перебросив через забор.
Но хотя она и родилась свинаркой, руки у нее были на месте, и Джиро разрешил ей даже поработать с его челкой и ногами, но не с хвостом: Джиро поджимал его между ног так, что она смогла достать и расчесать только концы прядей, когда же она двинулась дальше, конь небрежно дернул задней ногой, утверждая данный порядок вещей. Девушка не испугалась и не отшатнулась, а отступила в сторону как раз вовремя, а Шока продолжал следить за ней с изгороди и невесело думал о том, что Джиро показывает возраст, и морда его седеет, что свидетельствует о все меньшем и меньшем запасе благодушия и о том, что коняге пора на покой.
Девушка пригладила шею лошади, и Джиро никак не отреагировал. Девчонка держала руки совершенно правильно, массировала коню лопатки там, где нужно, именно так, как Шока показывал ей, и Джиро остался ленив и насквозь прогрет солнцем.
Если девчонка возьмет на себя хозяйство и уход за лошадью, подумал Шока, то у него наконец-то появится время заняться ремонтом конюшни, но он продолжал сидеть и смотреть на нее, находясь в такой же теплой и солнечной лени, что и конь, зачарованно ощущая течение теплого летнего дня сквозь свое тело и сознание и полагая (когда он время от времени пытался думать), что посидеть вот так дело весьма приятное.
Он сидел на крыльце и смотрел, как она работает на огороде, до тех пор, пока не решился наконец заняться починкой уздечки Джиро: работой, которая наиболее согласовалась с болью в мускулах и синяках на его теле.
Когда к концу дня она пришла к дому, вспотевшая, с мокрыми волосами, сосульками обрамляющими лицо, он сказал ей:
— Иди вымойся.
Она молча кивнула, вошла в дом и взяла ведро для стирки.
— Смени одежду, — добавил он. — И захвати ведро для питьевой воды: нет нужды ходить два раза.
Она поклонилась снова, проходя мимо него через крыльцо обратно в дом и снова вышла наружу, с чистой переменой одежды в ведре для стирки в одной руке и с пустым ведром для питьевой воды в другой.
Она прошла мимо него и остановилась в шаге от ступеней.
— Мастер Сокендер. Может быть, вы сначала дадите мне первый урок?
— Ты желаешь оспаривать мои методы?
— Нет, мастер Сокендер.
— Когда ты забираешься сюда от ручья, ты задыхаешься на подъеме. Тебе необходимо поставить дыхание. Вон там, ты проходишь мимо косогора, поросшего деревьями. Пробегай его снизу вверх и сверху вниз. Делай это каждый вечер перед купанием.
— Слушаю, мастер Сокендер, — сказала она, поставила ведра на край крыльца и начала бег с медленной трусцы, постепенно ускоряя темп.
Он проследил за ней глазами, до тех пор пока она не исчезла за деревьями, зная на собственном опыте насколько высок этот холм и что означает забраться на его вершину.
Он решил, что она не продержит такой темп и расстояние броска камня, затем она перейдет на ходьбу, после снова на бег, и так будет идти и бежать попеременно, а в конце будет только идти, пока не достигнет вершины, если у нее еще останутся силы к тому времени.
Посидим в тишине, подумал он, пока она не вернется. Он посмотрел на небо и покачал головой: он и сам не хотел бы забираться на этот холм, даже медленно, особенно в своем теперешнем состоянии, когда все тело ноет, а раненая нога болит не унимаясь. А ведь если Тайза — не дай бог, конечно — заблудится, то придется идти на поиски в лес… Если заблудится…
Нет, только не эта! Она, может быть, и не осилит холм до вершины, но, он был уверен в этом, обратную дорогу найдет. Без сомнений.
Он сидел и дремал на крыльце, освещенном золотым и бледно-лиловым закатом, пробивающимся через частокол верхушек деревьев, до тех пор, пока не услышал звук бегущих шагов, приближающихся вниз со склона, и не увидел, что она возвращается — насквозь мокрый от пота, шатающийся бледный призрак в ранних сумерках.
К тому времени, когда она с трудом добралась до крыльца, он уже скрылся внутри дома.
Он ничего ей не сказал. И не вышел из дома посмотреть на нее. Он услышал как она подняла ведра с крыльца и почувствовал голод и легкое раздражение от перспективы позднего ужина.
Он повесил починенную уздечку Джиро на колышек у дверей, зажег тусклую лампу и помешал угли в очаге. К тому времени, когда она дотащилась до хижины от ручья, с двумя ведрами (в одном выстиранная одежда, а в другом вода), он уже приготовил чай и рис с тыквой со своего огорода.