Она рванулась назад прямо под крупом Джиро; конь напряг задние ноги и присел, должно быть, собираясь лягнуть девушку, но Шока отвлек его, рванул узду в сторону, что послужило как бы сигналом к новой гонке вслед за беглянкой.
Она снова повернула, начав время от времени спотыкаться, но продолжая довольно быстрый бег. Как только он развернул Джиро и привел его в чувство и пустил за ней снова, она немедленно повторила свой маневр, развернувшись обратно и пошатнувшись. Но он уже догнал ее и выписывал вокруг нее круги.
Он никак не ожидал этого последнего спринта — рывка, который вынес ее к ограде. Она ухватилась за верхнюю жердь, попробовала перевалиться на ту сторону и рухнула на колени в пыль, так и не выпустив жердь из рук. Она замерла на мгновение, без сил кашляя и задыхаясь в пыли, затем откинула назад мокрые от пота волосы и оглянулась на него через плечо, сдерживая кашель — один глаз закрыт мокрой прядью, а другой сверкает и полон укоризны.
Ждет, может он скажет ей, что она солгала. Но теперь он был уверен в том что она делала все честно. Она пробегала этот чертов холм. Совершенно определенно пробегала.
Ему было неприятно, что все так вышло. И вдвойне неприятно, даже принимая во внимание то, что она дура и хочет невыполнимого, что он требовал от нее невозможного и гонял ее так сильно, как мог, очень сильно, чрезмерно, и загнал ее, доказав свою правоту, но представив себя не с лучшей, а с подлой стороны.
Черт возьми. Он обещал ей, что выставит ее вон.
— Ладно, — сказал он в конце концов с высоты своего коня. — Будешь учиться столько, сколько продержишься. Но если ты провалишься, значит, провалишься, и все жалобы будут бесполезны.
Она попробовала встать. Потом решила подтянуться на жерди и повисла на ней животом.
— Ты простудишься, если не будешь остывать медленно, — сказал он. — Иди в дом и завернись хорошенько. Потом я поставлю воду на огонь.
Она кивнула — одно единственное движение головы. После чего неуклюже пролезла под оградой и пошла, шатаясь, через лужайку перед конюшней к дому.
Черт, черт и черт.
Но теперь он уже всерьез думал о том, что у нее есть все перспективы стать хорошим учеником. Она достаточно быстра, сильна и вынослива, чтобы постигнуть науки много дальше того предела, который он ей мысленно установил, и оставалось только надеяться, что может быть где-то на этом пути ее настигнет здравый смысл.
Глава четвертая
В последующую ночь он плохо спал. Он думал о Чиядене, не понимая причин таких мыслей.
Может быть, решил он наконец, это связано с процессом обучения, который он проводит, а обучение напомнило ему то, как учился он сам, а происходило это в Чиядене, в годы его юности, и принимал он науку из рук и уст своего отца и старого мастера Енана при дворе Ченг-Ди.
Основную часть этих воспоминаний ему было приятно воскресить в памяти, за исключением того, с чем, как он знал, были связаны планы его отца. Его отец, перед своей смертью, определил Шоку в услужение к старому императору. То были годы ослабления императора, и физического и политического, и, следуя заветам отца, Шока старался, чистосердечно старался получить максимальную отдачу от своих знаний и возможностей. Он охранял старого императора от рук наемных убийц, он предпринимал все возможное для того, чтобы сохранить Империю и мир в ней. Но военное искусство было бесполезно против замыслов наследника, задумавшего и претворившего в жизнь казнь назначенного опекуна и после этого взявшегося с жаром за уничтожение самого Сокендера.
Не было той мудрости, которая могла бы спасти Чияден, за исключением того, что сам император мог бы пожелать взрастить для себя лучшего сына и заниматься воспитанием Бейджана больше, а не потакать ему, когда тот был совсем молодым, своей сильной рукой предостерегать наследника от дурных компаний…
Одни боги знают о том, что он сделал не так: он пытался давать старому императору советы относительно наследника и его компаний, до него те же советы давал императору отец Сокендера и так же безуспешно. Зрелость изменит моего сына, говорил старый император. Ответственность изменит его. Дайте ему время.
В ночных кошмарах он видел своего друга Хейсу под топором палача и ту нежнейшую госпожу, на которой женился наследник…
…и на которой должен был жениться он сам, если бы только император не отдал Мейю своему сыну…
…Мейю, сидящую у окна сада с чашей яда в руках, утонченную во всем, похожую на произведение из нежнейшего фарфора.
Проклятье, проклятье. Проклятье Бейджану за его подлость и ему самому за глупость!