Перед смертью Мейя наверняка надеялась на то, что он успеет вовремя, что он пробьется к ней и спасет ее. Но никто не сказал ему ничего: приказ был подписан и запечатан самим императором, и убийцы были уже в дороге, когда она выпила свою чашу, а сам он находился в двух неделях пути от столицы с пустячной миссией, порученной ему императором.
Этот план вряд ли мог принадлежать молодому императору. Автором его безусловно был Гита. С этими воспоминаниями Шока прожил девять лет. О том, что его так подло провели, и если бы супружеская измена действительно имела место…
…хотя бы в их сердцах…
Он сжал кулаки и повернулся на своем ложе на бок и уставился в темноту, туда, где нежнейший образ Мейи не мог больше мучить его, выплывая перед закрытыми глазами из глубин памяти.
У тебя есть долг, так сказал ему отец, после того, как старый император официально заявил о своей воле, об обручении его сына и госпожи Мейи, так вот — благополучие императора превыше всего. Помни о своей клятве.
Шока восстал против этого решения: он честно служил императору, и вот какова была награда за его преданность! Мейя отдана глупцу, потому что император, зная, что он умирает, осознавал так же и то, что его сыну необходимы мудрые советчики, и выбрал Мейю, а через Мейю — ее отца, повелителя Бейджана, и помимо Мейи — господина Хейсу из Айдена и Сокендера, наследника провинции Юнгей, не последнего в их числе.
Отец всегда давал ему отличные советы, за исключением тех случаев, когда попросил его на время довериться молодому императору так же как старому и постепенно убедить Бейджана склониться к мудрости и здравому смыслу. Отец верил в то, что Мейя и Хейсу и влияние его сына смогут сделать из глупого, истеричного и избалованного мальчишки настоящего императора.
Все это было так, но так же правдой было и то, что если бы он прибыл вовремя и увез бы Мейю с собой в изгнание, убийцы Гиты никогда бы не отступились, и если бы он бежал вместе с Мейей, то он никогда не добрался бы до гор.
Но Шока слишком поздно услышал о надвигающейся опасности для того, чтобы пытаться предпринять хоть что-то. Со дня ее обручения с молодым императором он и Мейя росли порознь, и может быть поэтому он в первую очередь подумал не о ней, когда услышал о смертях многих (и в том числе о ее смерти) в тот ужасный день, и Мейя показалась ему менее важной, чем Хейсу или Пейдан. Однако позже он понял, что именно в этом причина его горя. И не только, — солдаты, такие, как Хейсу, ученые вроде Бенди, верные военные и сановники — они все были знакомы с риском и большинство из них имело оружие и они могли защитить себя так или иначе. Что же касается госпожи Мейи из Кионга, заточенной во дворце, доверявшейся своему уму и взращенной столь нежно, что она не могла даже поднять руку в свою защиту, то ей оставалась только чаша — последний из возможных путей к свободе, когда все остальное уже бесполезно.
Это видение преследовало его по ночам, и еще убежденность в том, что она, исключив все возможности милосердия со стороны своего мужа, верила в одного человека, и еще то, что он не подумал о ней в первую очередь, выслушивая скорбную череду казненных или убитых. О госпоже Мейе, сидящей с чашей смерти на коленях у окна с видом на южную сторону сада и надеющейся в последнее мгновение увидеть своего возлюбленного, которого она отвергла пятнадцать лет назад.
Они ворвались в дом Хейсу, выволокли его наружу и судили его за супружескую измену, и ручные судьи Гиты сочли Хейсу виновным в самоубийстве госпожи Мейи. Таково было правосудие нового двора, заложенное на еще не остывшем пепле старого императора. Они отрубили Хейсу голову и водрузили ее на северных воротах Ченг-Ди, на воротах, смотрящих в сторону провинции Айдан.
Когда Шока услышал про это, он уже знал, что делать что-либо бесполезно и опереться ему будет не на кого: план был продуман загодя, верность гвардии и войск подорвана золотом и посулами, а приказ о его аресте, как сообщника Хейсу в государственной измене, был отдан. Гнойник в императорском дворе, за которым он наблюдал несколько лет, наконец набух и лопнул, народ и господа не выражали по этому поводу никакого негодования, пустившись в суматошную возню с целью отыскать для себя местечко побезопаснее и облик полояльнее ввиду наступивших политических перемен.
Поэтому он бежал к границе. Поэтому он решил спасти свою собственную жизнь, обнаружив, что так непростительно просчитался в отношении планов молодого императора: глупец Бейджан отмахнулся от двора и нашел убежище в объятиях Гиты. Молодой император искал убежища именно от него, в этом не было сомнений, хотя Бейджан, Избранник богов и помазанный жрецами святой, даже в час своего предательства вызывал у Шоки слишком много уважения.