— Я заметила — вы теряете центровку тела, когда не должны этого делать, мастер Сокендер.
— Что, черт возьми, там происходит с моим центром?
Он с досадой уставился на нее, положительно решив, что она спятила, а затем — что она намеренно старается оскорбить его.
— Когда вы рубите деревья. У вас смещается центр тела.
— Да, черт возьми, ты права. Я смещаю центр тела. Неужели тебе понадобилось столько времени, чтобы заметить мою хромоту?
— Я не это имела в виду.
— А что ты имела в виду?
Она коротко взглянула на него, с трудом сглотнула и сказала:
— Когда вы рубите деревья. И когда делаете другие вещи. Вы подворачиваете колено и ногу. А вы не должны этого делать.
Чертово неблагодарное отродье, подумал он и хотел уже было сказать, но вовремя осекся: он сам напросился на это, разглагольствуя об откровенности. Он был просто вне себя от злости. С беспричинным бешенством он неожиданно вспомнил также и о том, что в последние годы у него начало тянуть в пояснице.
Что это — возраст? — думал он, пережевывая пищу.
Неужели она права?
— Я не хотела обижать вас, мастер Сокендер.
Он молча взглянул на нее. Она смущенно потупилась, уставившись в свою чашку.
Но когда он встал и сошел с крыльца, он уже думал об этом, и когда вернулся в дом, он наблюдал за собой: пытался почувствовать недостаток в своей походке, постановке ног и осанке, и не мог определить ничего наверняка.
Он думал над этим и на следующий день тоже, отправился наконец на задний двор и принялся рубить там стволы на поленья сам и, черт возьми, он и в самом деле делал это, он подворачивал носок больной ноги и колено внутрь, для того, чтобы предохранить себя не от боли, но от воспоминаний о боли. Такова была глупая правда.
Он попробовал несколько раз ударить топором с прямой ногой и почувствовал не боль, а напряжение в ослабевших мышцах.
Он резко оглянулся, заметив движение на углу дома, и увидел, что Тайза смотрит на него украдкой.
Черт тебя дери, подумал он, не сомневаясь ни секунды, что она поняла, чем он занимается и почему он так внезапно решил порубить сегодня утром дрова сам.
Особенно явно подтверждало это то, как она виновато шмыгнула обратно за угол, так, будто не знала о его присутствии на заднем дворе.
Он теперь думал об этом каждый раз, когда начинал делать что-то привычное — переносил корзину или ведро с водой, забирался по ступенькам крыльца, садился или вставал. Он заставлял себя использовать обе ноги в равной степени и знал при этом, черт возьми, что ей нетрудно было заметить, что он стал ходить прямее и увереннее и почему это случилось.
Итак, Некто хотел откровенности. Некто строил из себя благородного. Некто не захотел бить свинопаску за то, что она сказала ему правду, которую она видела. Некто даже был благодарен ей за это.
И Некто захотел уйти после этого на охоту, скажем дня на три или на четыре, для того, чтобы не ощущать на себе ее упорный и оценивающий взгляд каждый раз, когда он начинал хромать или когда наоборот переставал. Но он все равно должен будет вернуться, хромая или нет, и начать делать что-то из привычного круга занятий или отказаться от этого и все равно в каждом случае иметь под боком эту чертову девчонку, разглядывающую его и знающую, что она права.
И поэтому этот Некто начал стараться не давать поблажек своей ноге, таков был единственный выход. Некто отказался хромать даже в холодные утра, когда старые раны ныли. Некто отправлялся в конюшню, где девчонка не могла его видеть, и занимался там упражнениями, которые он не делал уже много лет, и повторял их до тех, пор пока нога не заболела настолько, что он начал скрипеть зубами, а спина его онемела и его сердце возжелало, чтобы нашелся какой-нибудь извинительный повод для того, чтобы ему самому сделали горячие компрессы, но это только лишь подтвердило бы то, что девчонка права.
И поэтому он отказался от них.
Глава пятая
— К нам идет парень, — задыхаясь сообщила Тайза. Она прибежала с подножья холма и очень торопилась. Но не паниковала, а просто сообщала новость — они ждали посетителя с того времени, когда на листьях появилась первая желтизна.
— Быстро спрячься, — сказал ей Шока, о чем они тоже договорились заранее.
Крестьяне распространяют слухи, объяснил он, а слухи расходятся по дорогам вместе с купцами, и будет лучше, много лучше, если все здесь будет выглядеть как обычно. Пускай они думают, что я спровадил тебя так же, как и остальных. И еще, он подумал про это уже только про себя — мысль окатила его холодной волной: Боги, сделайте так, чтобы эти слухи о ней не дошли до ушей разбойников…