Внутри был рис, была соль и были колбасы, прекрасные колбасы, были небольшие горшочки с пресервами и другие угощения, заботливо приготовленные деревенскими женщинами. Он хорошо знал эти подарки и рядками расставлял эти маленькие горшочки на своих полках, где они ждали зимы, когда он наконец позволял себе полакомится такими деликатесами. Он узнал, например, вот этот горшочек, в нем были имбирные пресервы. Год за годом это угощение прибывало к нему в похожих друг на друга горшочках, запечатанных воском, и содержимое их было настолько замечательным, что могло украсить императорский стол. Год за годом неизвестная женщина присылала ему это лакомство, а он раньше даже не задумывался о ней и ни о каких других угощения тоже — из ягод или фруктов, о маленьких кувшинчиках соусов и специй, существенно разнообразящих его стол.
— Все просто превосходно, — сказал он нерасчетливо растроганно. — Мне очень понравилось. Передай это тоже, пожалуйста.
— Да, мой повелитель, — ответил парень.
О боги, мальчик, — подумал он вдруг, вглядываясь в юное лицо. Никакой я не герой и я не стою всего этого, неужели ты не видишь?
Но не за этим пришел сюда этот юноша, и поэтому правда Шоки никому была не нужна.
— Моя мама прислала вам вот эту рубаху, — сказал вдруг парень, разворачивая один из свертков в тюке.
— Очень красивая, — ответил Шока, прикасаясь пальцами в вышивке. — Скажи ей, что я очень благодарен.
И добавил, немного смущенно, потому как вспомнил, что теперь в его хижине два едока:
— Скажи мне — могу ли я попросить еще немного риса…
— Я принесу вам его, господин Сокендер.
— Я буду очень благодарен.
В куче были три дополнительных лисьих шкуры и множество кроличьих и беличьих. Но он не прогадал.
И Тайза скажет, что он не прогадал.
Когда парень собрался уходить, он похлопал его по плечу как старого боевого товарища, от чего мальчишка просто расцвел.
Шока никогда не мог понять причину того, почему крестьяне приносили ему еду. И он никогда не спрашивал их об этом. Это пугало его. Он хорошо помнил о том, как другие крестьяне пытались выследить его и очень много крестьян присоединилось к солдатам, гнавшим его по Чиядену.
Из-за выкупа, назначенного за его голову, так он это понимал.
Но эти люди были другими.
Тайза ничем не отличалась от обычной девчонки-свинопаски. Таких, как она, он видел не раз. И в то же время она была совсем другой.
(Кружение гибкого тела, молниеносные удары рапиры, упругая поступь босых ног, белая рубашка в разлет и мелькнувшая смуглая кожа на тонкой талии…)
Он никогда не понимал деревенских. Он никогда не понимал ход мыслей людей, обрабатывающих землю и выращивающих свиней и производящих то, что потом заполняло житницы городов и появлялось на столах горожан. Он знал, как они важны во время войны. Он знал и значимость того, что они дают городам, и мог представить себе, какие силы ими движут и что представляет собой группа вооруженных копьями крестьян и чего они стоят в бою, с их луками, владеть которыми им было предоставлено право, и какие законы среди них в ходу (если это вообще можно было назвать законами), и что может требовать от селян офицер, и как ему с ними управляться. Но он никогда не мог понять, откуда у этих крестьян из Мона такая вера в него, если только они не видят в нем нечто большее, чем он есть на самом деле. И от этого он приходил в ярость.
Это задевало его гордость, потому что в душе он понимал, что происходило все эти годы, когда он не позволял себе даже полюбопытствовать о причинах или задуматься об ответной плате.
Он сидел и смотрел деревенскому мальчишке вслед, как тот спускается с холма и выходит на дорогу, и когда из-за угла хижины наконец появилась Тайза, он не двинулся с места и не повернулся.
— Что он сказал вам, мастер?
— Ничего особенного, — ответил Шока. — Он не сказал ничего особенного. Кроме того, что он принесет нам соломы и еще немного риса. Так что с едой у нас проблем не будет. И мы сможем перекрыть крышу.
Тайза как-то странно посмотрела на него и присела на корточки около крыльца, где сидел он. Но он встал со своего места и сказал, что ему нужно сделать еще кое-что.
Он не знал еще даже, что это будет, когда говорил, но вошел в дом и взял ведро с очистками, вынес его наружу и пошел вверх по склону в лес, к вершине холма, туда, где в чаще была небольшая поляна, на которую они выбрасывали кусочки тыквы, кожуру и шелуху от бобов. Это делалось для подкормки кроликов сейчас и в будущем сезоне.