Даже мужчина, выросший и проживший большую часть своей жизни при дворе, не нуждается в советах девчонки-свинопаски в таких делах, как и чем подкормить кроликов, чтобы они лучше размножались.
На следующее утро он спустился со своего холма к условленному месту, куда вела узкая тропинка, на которой Джиро не мог развернуться и помочь ему. Но теперь с ним была Тайза.
В условленном месте, у начала сплошных скал, его ждал небольшой стог из увязанных нош соломы, который был доставлен туда крестьянами, и средних размеров корзина с рисом, вокруг которой была заботливо сложена защитная стена из камней — от ветра и дождя.
Он велел ей взять корзину с рисом, а сам взвалил на плечи одну из нош соломы, довольно тяжелую и объемистую, и послал ее вперед вверх по тропинке, потому что с его хромой ногой было не просто карабкаться по такому уклону, а ему совсем не хотелось, чтобы она тащилась сзади, высматривая его неуклюжие шатания и поиск равновесия, и приговаривала ему в спину: «Вы смещаете свой центр, мастер Сокендер. С вами что-то не то, мастер Сокендер».
По дороге вниз он решил, что все равно будет идти как надо — теперь он перемещал тяжесть на ослабевшие мускулы больной ноги до тех пор, пока не начинал чувствовать боль, и так шел, и к тому времени, когда он сбросил свою ношу у самого края их поляны, он уже весь вспотел, задохся и страдал от пульсирующей рези в старом шраме.
— До конюшни донесешь ты, — сказал он Тайзе и снова пошел вниз по тропе.
Это дало ему возможность свободно передохнуть в течение того времени, пока она донесет корзину до дома и будет возвращаться назад за соломой. Это дало ему возможность спуститься не торопясь, хромая так, как ему хотелось и было удобно, разминая плечи и ругаясь на чем свет стоит при каждом неудачном и болезненном шаге.
Он сглупил. Он должен был попросить парня помочь ему с переноской и поручить ему солому. Мальчишка с радостью бы тащил солому хоть до самой конюшни. Парень гордился бы тем, что выполняет просьбу великого Сокендера, который был ранен в сражениях и не мог сам скакать по этим чертовым горам.
Он проклинал воина, который нанес ему это увечье. Он хорошо помнил эту схватку в темноте, помнил толчок от удара меча, так как будто это было только вчера, и, что хуже всего, отчетливо видел в чем была его вина, а она была во многом — в том, что он позволил ярости затмить разум, и в том, что он дал возможность солдату обойти его со стороны.
Первая и последняя ошибка в его жизни. Единственная ошибка, возникшая от того, что он больше внимания уделил убийству других, а не защите себя, и от того, что он думал о Мейе и Хейсу и хотел умереть как можно скорее, чтобы его боль ушла.
Единственная ошибка, по причине того, что он живой человек, а не божественный образец совершенства, как говорится в легендах. А человек может прохромать остаток своей жизни и страдать при этом от идиотской боли и очень быстро выдыхаться при этом, потому что в свое время он попал в засаду… хотя он и вырвался из нее… и скрылся за пределами Империи, где живет и поныне, но не может более делать того, что могло бы поддержать его в форме. Легкие физические упражнения помогали. Но они не могли исцелить увечье и не могли исправить его походку.
Ничто уже не вернет того Сокендера, каким он был. Ничто не повернет время вспять, не воскресит мертвых к жизни и не прогонит боль.
А Тайза, которая, черт ее дери, догнала его уже на полпути вниз, прыгает по тропинке с корня на корень, как коза, быстрая и живая, как выдра.
Она широко улыбнулась ему и взвалила на себя ношу соломы размером со взрослого мужчину.
— Оставь, это слишком тяжело для тебя, — хотел сказать он, но не потому, что это было тяжело на самом деле, а потому, что тропинка слишком узка и тюк ее будет то и дело цепляться за сучья, как это было с ним, и в конце концов опрокинет ее. Каждая ветка дерева тащила его ношу на себя, и результатом этого была невыносимая боль, простреливающая ногу.
Когда он начал поднимать вторую ношу, его замутило. Чертова девка, упрямая сука. Пускай разбирается сама. Это пойдет ей на пользу.
Однако она уверено держалась впереди него, вышагивая по склону, как по равнине, и постепенно увеличивала разрыв между ними, хотя он из последних сил старался не отставать, боролся и потел, как черт, до тех пор, пока, уже на поляне, воздух во рту у него не приобрел какой-то странный медный привкус и все вокруг поплыло в пелене пота и боли.
Которую он все равно не допускал к себе.
Он сбросил свою ношу рядом с ее и сказал угрюмо: