— Похоже, тебе по душе эта забава. Сходи вниз и принеси остальное.
После этих слов он покрепче ухватился за веревки, перетягивающие солому, и забросил эту ношу на спину, у девчонки на виду, и пошел, не хромая, к конюшне, в то время как хижина, деревья и сама конюшня колебались у него перед глазами так, будто он шел под водой.
Он сбросил ношу прямо перед дверью конюшни, чего, слава богам, Тайза уже не могла видеть, присел на солому и принялся баюкать свою ногу, давая ей возможность немного спокойно поболеть, и резь постепенно утихала, и так он сидел до тех пор, пока сзади не подошел Джиро, заинтересовавшийся, в чем дело, и не засопел ему в шею.
Он дружески похлопал конягу по щеке и встал на ноги.
Он хотел, чтобы они убили его, вот в чем было дело. Он никогда не думал об этом раньше, но ясно понял это сейчас, видя, что молодость его уже далеко позади, а будущее вот оно — уже все здесь, и что с каждым годом этого будущего остается все меньше и меньше.
Вот чему его научила эта девчонка. Она снова научила его считать время и видеть то, что течение времени делает с ним и делало всегда, вплоть до сегодняшнего дня, когда он не смог поспевать за шестнадцатилетней девкой.
Он перебросил солому в дальний конец конюшни, туда, где Джиро не мог ее достать, и пошел обратно вниз по тропе, и на полпути к подножию холма встретил Тайзу, отчаянно сражающуюся со своим грузом.
Теперь она тоже потела, наконец-то, и задыхалась, и шла с трудом, и поэтому он, с ощущением отчасти рыцарским, бросил ей:
— Оставь, я возьму это. Сколько еще осталось?
— Еще две.
— Иди вниз и возьми еще, — сказал он.
Он дошел до верха, сгрузил ношу у края поляны и снова отправился вниз, для того, чтобы опять встретить ее, бредущую по тропе, но уже много, много ниже.
Заметив его, она остановилась. Отдала солому ему и снова пошла вниз.
— Нет, — сказал он, полуобернувшись с ношей на плечах, — это будет слишком много для девушки. — Пошли наверх.
— Я смогу донести последнюю ношу, — сказала она, смахивая пот с глаз, и, еще не отдышавшись как следует, побежала вниз, пошатнувшись один раз и другой, но сумев восстановить равновесие. Он взглянул ей в след, тяжело дыша и уже без сил, ощущая во рту тяжелую металлическую горечь. Он смотрел ей в след в течение нескольких ударов сердца, затем поправил свою ношу и с усилием начал преодолевать подъем, вырывая солому из цепких объятий сучков, и вышел на последний поворот, где тропа расширялась. К этому моменту он уже полностью восстановил дыхание и чувствовал себя неплохо, за исключением боли в ноге.
Он поправил веревки на плечах, несколько раз глубоко вздохнул и бросился вперед, решив преодолеть последний кусок подъема бегом.
Он добрался уже почти до самого верха, но упал на одно колено, когда ноша неожиданно зацепилась за ветку дерева, и в течение одного наполненного ослепляющей болью мгновения не мог найти в себе сил освободиться от этой чертовой ветки.
Он яростно рванулся, высвободился и встал на ноги.
Что-то лопнуло у него в мышце бедра выше колена, и ноша, не встречая никакого сопротивления со стороны его тела, потащила его назад до тех пор пока солома не уперлась в ствол дерева, единственно спасший его от падения в кромешном круговороте боли. Его рот наполнился слюной, перед глазами снова поплыло; когда он пришел в себя, он все еще стоял на ногах, прислоненный к стволу дерева и веревки, перетягивающие ношу, впились ему в плечи.
Теперь он не знал уже, сможет ли он двинуться с места и не упасть, но знал точно, что девчонка скоро придет, поднимется по тропинке сюда, и будь он проклят, если позволит ей застать себя в таком состоянии.
Он оттолкнулся от дерева, поймал равновесие и начал преодолевать остаток пути, хватаясь руками за все встречные ветки, и наконец вышел на поляну, на ровное место и стал там на трясущихся ногах, нашел глазами хижину и пошел дальше, каждый раз неуверенный в том, что на следующем шаге его правое колено выдержит вес его и вес ноши.
Колено работало, если давить на него осторожно.
Он шел, и сквозь завесу боли осознавал, что конюшня приближается и что он уже может сбросить свою ношу здесь, но он хотел присесть на крыльцо и это было все, о чем он мог думать, и прямолинейное движение — это было все, на что он был способен: повороты на больной ноге привели бы попросту к тому, что он свалился бы беспомощным в пыль, а он не собирался ронять свою ношу, но все-таки понимал, что раньше или позже это придется сделать.
Правдами и неправдами он доковылял до крыльца. Сбросил солому на землю. Присел на самую нижнюю ступеньку крыльца и почувствовал, как ветер холодит тело, облепленное насквозь пропитанной потом рубахой.