Он был грязен, и от него пахло высыхающим потом и болью, вся его одежда была в соломе, и единственное, чего ему хотелось, так это — что бы девчонка оставила его в хижине одного, наедине с самим собой, и предоставила заботу о нем ему самому, может быть, только с ведром воды и несколькими маленькими хлебами или чем-то вроде этого на то количество дней, которое будет ему нужно, чтобы пережить и излечиться от этой напасти.
Но он должен был признать, как отрадно то, что она здесь и ему не нужно таскаться самому по хижине за всем необходимым, и что компресс, как только он остынет, будет согрет снова, и что ужин ему приготовят, и что есть кому напоить Джиро. В последний раз, когда он болел…
…о боги, он не знал даже, как ему принести воды из ручья, и не помнил половины того, что было, только то, что он однажды очнулся лежа в грязи лицом вниз, около дальней ограды, за конюшней, там, где он сбивал наземь жерди для того, чтобы Джиро мог уйти туда, куда ему будет угодно, и самостоятельно напиться из дождевой бочки или из ручья.
И располагать собой по своему усмотрению в том случае, если его хозяин умрет.
Он закрыл глаза и расслабился, ощущая лишь подкатывающие и отступающие волны боли. Когда он очнулся в следующий раз, причиной тому была Тайза — она принесла тазик с теплой водой и чистую тряпицу для того, чтобы обмыть Шоке лицо, но он приказал ей отойти и сделал все сам, сняв рубашку и наконец-то смыв с тела сводящую его с ума грязь и солому.
Она положила ему на ногу новый компресс, а старый опустила в котел, чтобы согреть еще раз.
После второго компресса ему стало существенно лучше. Он подтянулся на руках и прислонился спиной к стене, оперевшись о валик из одеяла, и сидел так в полусне, пока не услышал запах сварившегося риса, и открыл глаза, и увидел Тайзу в чистой рубашке, занимающуюся стряпней.
Он попробовал двинуть ногой. Не стоило.
Но он продолжал двигать ногой снова и снова, потому что ему просто больше нечего было делать, ничто не довлело над ним и не для чего было беречь силы. Тайза была здесь для того, чтобы напоить его коня; Тайза была здесь, чтобы приготовить ему ужин; Тайза была здесь, чтобы согреть его компресс, а ему оставалась только боль и хоть какие-то потуги для того, чтобы нога не ослабла совсем.
Сжав зубы, он продолжал занятия и на следующий день, сидя на ступеньках крыльца, медленно и терпеливо разрабатывая ногу и размышляя…
Занимался он этим тогда, когда Тайза ходила к ручью за свежей водой…
Он думал о том, что ему, в общем-то, повезло, что дело закончилось не хуже и — что всего важнее — что он не оказался здесь в одиночестве, хотя при этом он был уверен, что, будь он здесь один, он хромал бы от души и оберегал бы ногу так, как только мог, так, как он делал раньше и всегда…
Что-то с вами не то, мастер Сокендер.
Однажды, когда у него не было другого выбора, ему уже довелось переносить такие тяжести в одиночку. Он должен был сделать это: пойти и перенести все или страдать от голода и сырости, а Джиро в ту пору занемог своей собственной хворью. Но больше ему не хотелось попадать в такое положение.
Он лежал, зная, что есть кому о нем позаботиться, что рядом есть женщина. Он растянулся на крыльце во весь рост и начал поднимать ногу вверх и к себе, и с каждым разом поднимал ее все выше и выше, и наконец достиг того предела, когда мог сделать это без боли. Но в результате, потеряв терпение и желая увидеть, как далеко он сможет согнуть ногу на самом деле, он обеими ладонями обхватил колено и притянул его к себе и тянул так все сильнее, и сильнее, и сильнее. До тех пор, пока долгожданная боль не ослепила его.
«Но моя нога гнется, — с удовольствием подумал он, — лучше, чем я предполагал».
Потом он решил, что может попробовать согнуть ее еще немного. Те болевые ощущения, которые преследовали его все эти годы, происходили от плохого лечения. Чертов рубец то и дело понемногу рвался. Необходимо было регулярно разминать его. Заставлять ногу делать то, что от нее требовалось. Поэтому он принялся тянуть ее на себя и прижимать ее к себе, к телу, все плотнее и плотнее, между наплывами тумана и просветлением. Он видел раньше как лиса, попав в капкан, отгрызает себе лапу, чтобы освободиться. Он не знал тогда, что это — глупость или отвага. До сих пор не знал. И работал с ногой до тех пор, пока не взмок от пота, а после завернулся в одеяло, и тихо прилег, и прикинулся больным, едва из-за холма появилась Тайза. Но стоило ей уйти, как он снова принялся за свое и продвинулся вперед еще чуть-чуть, совсем немного, но это было уже что-то, он точно знал это.
Он сделал себе трость и стал ходить с ней. Как старик. Он мог немного двигаться, хотя нога не гнулась как следует. Но он мог подниматься и сходить с крыльца, добираться до уборной, до дождевой бочки, чтобы умыться, и мог пройтись по хижине, если ему требовалась какая-нибудь мелочь.