Они разделись до рубах и брюк. Несмотря на холод, пот заливал ее лицо и шею, белая рубашка хлопала и разлеталась при каждом повороте, выпаде и новом повороте. Он позволил себе некоторое время просто наслаждаться сверкающим великолепием момента, сладким ядом отточенных движений, своих и ее.
Вот чем она платит ему. Обучая ее, он обучается сам. Он шел ей навстречу, делал все ей в угоду. В свое время, как он надеялся, она пойдет навстречу ему.
И больше глупостей не будет.
Он прижал ее к стволу старого дерева, под сенью которого стояла его хижина. Девчонка попыталась ускользнуть, не желая быть загнанной в угол, и кинулась прочь от корней дерева.
— Ага! — довольно воскликнул он и подался назад, уступая ей место.
Не стоит прижимать ее к стенке и не стоит ставить новичка в опасное положение или шутить над ним, нужно щадить ее гордость. Он старался вести себя с ней как можно более уважительно.
Но девчонка пошла в наступление. Заставив его при этом попятиться, она, кроме того, еще постаралась загнать его на свое место, и на одно кратчайшее мгновение, не дольше движения глаз, он позволил ей взять верх, отступив.
Когда он делал второй шаг назад, Тайза внезапно изменила стиль атаки.
Он инстинктивно отшатнулся и отдернул руку с мечом, тут же похолодев сердцем, проследив глазами за тем, как она повернулась перед ним подобно белому вихрю.
— Замри! — крикнул он.
Она остановилась. Он увидел, что на рукаве ее рубашки расплывается пятно крови. Сердце колотилось у него в груди, как молот. Она же, похоже, лишь немного смутилась.
— Я задел тебя, девочка.
Она сверху вниз окинула взглядом свое тело. По руке, в которой она держала меч, стекала на землю кровь и увлажняла пыль. Он взял ее руку и повернул, рассмотрев разрез, а Тайза завертелась, тоже стараясь увидеть. Кровь пропитала рубаху. Он схватил ее за подол и стащил через голову девчонки. Она начала было биться и протестовать и поспешно, стыдливо прикрыла грудь.
Рана находилась на руке сзади; разрез оказался длиной в палец и, слава богам, был неглубок.
— Я даже не почувствовала ничего.
— Дура, — он оттолкнул ее руку. — Больше не смей откалывать со мной таких штук.
— Простите меня, мастер Сокендер.
— Сейчас я слегка задел тебя. А мог бы изувечить. Ты поняла?
— Да, мастер Сокендер.
Он отвернулся, отошел к крыльцу и вложил свой меч в ножны, пока она, уже стоя на крыльце, натягивала рубаху и засовывала в ножны свой меч.
— Пошли в дом, — сказал он. — Черт возьми, такая хорошая была рубашка.
— Простите меня.
Он вошел в дом вслед за ней, снова стащил с нее рубашку, смазал рану мазью и забинтовал руку.
Сейчас, он знал это по собственному опыту, она должна уже начинать ощущать боль.
— Болит?
— Да, — ответила она.
Его сердце постепенно успокоилось; он взял себя в руки и восстановил душевное равновесие. Зацепив пальцем край рубахи, которой она все еще тщательно прикрывала свои прелести, он подтянул девчонку ближе к себе.
— Ты могла остаться без руки, чертова ты дура. Не смей больше нападать на меня так.
— Хорошо, мастер Сокендер.
— Иди и вымойся. И постирай рубаху. Ты вся в крови.
Она ушла. Он хмуро посмотрел ей вслед и решил, что сегодня обошлось. Без членовредительства. Но когда он умывался у дождевой бочки на заднем дворе, все снова пронеслось перед ним, та доля мига, которая ушла у него на ответную реакцию на ее выпад — незнакомый ей прием, который она еще не умела отражать, любой на его месте ударил бы так, и та следующая доля мига, в течение которой он понял, что если не остановит сейчас свое оружие то напрочь отсечет девушке руку.
Он снова и снова прокручивал в голове этот момент и время от времени поглядывал на нее в течение ужина — на сей раз не на крыльце, потому что по вечерам было уже холодно, и вид ее, целой и невредимой, приносил ему облегчение и ненадолго избавлял от видения, стоящего у него перед глазами: Тайза лежит на земле вся в крови, изуродованная. И так было бы, если бы он не остановил свой удар…
…А если бы он ударил иначе…
Она тоже расстроено посматривала в его сторону, подцепляя палочками рис из чашки, зная (и он был уверен в этом), что он думает о ней и что он, может быть, сейчас будет снова ее ругать. Может быть, она полагает, что совершенная ею ошибка непростительна — может быть, таковы правила. Но ученики могут так поступать и совершать такие ошибки. И в большей степени ошибка здесь была его, и она состояла в том, что он перестал ожидать от нее подобных дурацких выходок.
Ему нравилось учить ее, он наслаждался учебой, он предвкушал неторопливый разбор поединков, он получал удовольствие от вещей, которыми он не имел возможности заниматься долгие годы, и это воскрешало в его памяти период юности, но не приносило с собой ничего плохого, ни дуэлей, ни крови и боли, а лишь светлое чувство радости от умения владеть своим телом и способности делать это превосходно. Голос его отца. Мастера Енана. Серый, пыльный двор в императорском дворце в Ченг-Ди с нарисованными красной краской драконами на воротах. Лица друзей, большинство из которых теперь мертвы.