— Я хочу справедливости, мастер Сокендер. Я хочу, чтобы вы выполнили свое обещание. Если вы не смогли показать себя сегодня с лучшей стороны, то это ваша вина, а не моя, ведь так, мастер Сокендер?
— Дура, вот что я говорю! Так бывает. Так бывает с мужчинами, даже с лучшими из них. Какие шансы, по-твоему, у тебя есть? Ты быстро устанешь, девочка, ты устанешь и ошибешься, тебе станет жарко в боевом панцире и ты забудешь следить за тем, что делается вокруг, а в это время какой-нибудь ушлый пехотинец выпустит кишки твоей лошади — и что, черт возьми, ты будешь делать после этого?
— Вы должны научить меня этому. Ведь вы мне обещали.
— Вот дура, — выругался он, и замолчал, и молчал долго. В конце концов он отбросил все потенциальные продолжения разговора, встал и прошел к своей циновке, разделся, не заботясь о девичьей скромности и смущении, просто отвергнув ее присутствие, и вернулся к очагу, чтобы налить себе немного рисового вина в чашку и согреть его.
— Хочешь вина? — отрывисто бросил он, взглянув в ее сторону. Она уже разобралась с посудой и укладывалась в постель в одежде.
— Нет, — ответила она, даже не взглянув на него, забралась под одеяло, повернулась к нему спиной и укрылась с головой.
— Зима будет длинной, девочка. Выпей со мной немного вина. Я расскажу тебе про двор императора. Или можно поговорить о том, о чем хочется тебе.
— Нет. — Из-под одеяла.
Он стоял и обдумывал не слишком удачное завершение вечера, дожидаясь, пока вино согреется. После этого он взял чашку с вином в руку и задул свет.
— Я иду спать к себе, — сказал он в темноту.
С другого конца комнаты никакого ответа.
Он сидел в темноте и потихоньку, маленькими глотками пил вино, и допил его до дна, стараясь не думать ни о девчонке, ни о мече, который едва не искалечил ее, ни о Чиядене и засадах неблагодарных крестьян.
Он все еще видел то, что случилось. Отчетливую проекцию на закрытых веках. Он видел и того первого человека, которого он убил. Он видел всю длинную вереницу последующих убитых им людей. Он видел то, что пара хороших ударов мечом может сделать с человеком. Со взрослым, здоровым человеком. Изуродованные, верещащие останки, извивающиеся в пыли.
Он получил еще одну женщину и снова беспомощен сделать что-либо с ней. Как и в первый раз.
Следовало переспать с Мейей, говорил он себе, сразу же после того, как эта мысль впервые пришла ему в голову. Конечно, последовал бы скандал. Поспешная свадьба. И Мейя, более уже не девственница, еще до того, как император решил выбрать ее в жены своему сыну — дураку и убийце — была бы в безопасности, защищена от всего, что постигло ее впоследствии от рук мужа.
Следовательно (и теперь ему нет нужды выслушивать эту чепуху), нужно брать быка за рога и переходить к делу, прямо подойти к ней и показать, что значит мужская сила против ее осмотрительности. Ночи через две-три она оттает, образумится, поймет, что обращение благородного господина с женщинами очень существенно отличается от того, что она успела узнать раньше.
Все это показалось ему весьма разумным. И казалось таким до тех пор, пока он не вспомнил, что имеет дело с Тайзой.
До тех пор, пока он не вспомнил, что она сказала ему в критический момент: «Вы дали мне слово, мастер Сокендер».
— Как рука? — спросил он ее за завтраком.
— Все в порядке, мастер Сокендер.
Он положил в рот еще риса и принялся жевать.
— Я уже могу сегодня заниматься дальше, — торопливо заметила она.
Он промолчал.
— Моя рука двигается нормально, мастер Сокендер. Со мной все в порядке. Вы задели меня самую малость.
— Я ударил тебя мечом, черт возьми. Я ударил тебя с широким замахом, иначе я подставил бы тебе собственную шею, будем откровенны, разве не так?
— Я не стала бы рубить вас…
— Тогда для чего же, по-твоему, у тебя в руке меч?
Рот Тайзы приоткрылся. Она поспешно захлопнула его.
— Отлично, — сказал он, пристально глядя на нее. — Ты хочешь, чтобы я учил тебя так, как учат мужчин. Что ж, ты сама напросилась.
К ее ногам упала кольчуга от его панциря.
— Тяжелая, — сказала она, пошатнувшись, когда мастер затянул узел на веревке вокруг ее пояса и перебросил веревку через плечи крест-накрест, потому что в кольчугу можно было засунуть двух таких девчонок. После этого он обернул ее руки и ноги кожей и кусками старых одеял, потому что его поножи и щитки на руки не подходили ей никак.
— Ты так хотела, чтобы я учил тебя? — спросил он.
— А что же вы оденете?
— Обо мне не беспокойся, — ответил он. — Это ты, а не я, пыталась потерять руку.