— У нас тоже было много хорошей еды, — вспоминала она, описывая будни Хуа и рассказывая о процветающей ферме ее многочисленной семьи, состоящей преимущественно из братьев. Иногда в ее историях мелькали имена, Джей или Мени. Она поведала ему о ручной косуле, которая жила у дочери Кейдженга и которую охотники повелителя убили по ошибке (почти все истории Тайзы имели печальный конец). Госпожа и ее муж теперь мертвы — госпожа убила себя, а ее муж погиб, защищая замок. Но рассказывая про это, она не проронила ни слезинки. Она лишь становилась все более и более грустной. Он, в свою очередь, начинал думать о Мейе и о ее гибели, и тоже грустил. Но он никогда не говорил с ней о Мейе. Ведь Тайза была еще ребенком. А он зрелым мужчиной. И он не хотел раскрываться перед ней целиком и выставлять напоказ свои личные и болезненные воспоминания, даже тогда, когда он, бывало, выпивал чашку-другую вина. Он угрюмо замолкал, и в хижине тяжело повисала тишина.
В ту ночь она тоже выпила с ним, немного. За окнами завывала вьюга. Она пришла в хорошее настроение и показала ему игру, в которую играли в Хуа, когда шел снег, и оказалось, что он тоже знал эту игру — они играли в нее в императорском дворце. Вышло так, что в их прошлом нашлось нечто общее.
Расставляя на расчерченной доске кусочки дерева и кости, он вспоминал о том мире, где они играли в шашки, сделанные из нефрита и янтаря, и ставки были очень высоки. Возможно, она вспоминала о своем, о шашках, выточенных из камня, о родителях и куче братьев. И они принялись играть на такие вещи, как Кто Пойдет За Водой или Кто Будет Готовить Завтрак. Он предложил и другие ставки, но она нахмурилась, услышав такое, и он поспешил убедить ее, что шутит.
— Ладно-ладно, — сказал он, — если ты проиграешь, будешь греть меня ночью. И больше ничего. Без рук.
— Нет, не буду, — отрубила она, — вы можете плутовать.
— В чем? Кроме того, благородные господа не плутуют.
— Да уж, — недоверчиво бросила она, аккуратно складывая руки на коленях.
— Так как же?
— Я знаю, чего вам надо. Но вы этого не получите. Я не позволю вам нарушить слово. Вот и все.
— Ты больше проигрываешь, — возразил он, — ночью будет очень холодно.
Она отрицательно покачала головой.
— Так вы будете играть? — спросила она. — Завтрашний обед против того, кто выгуливает Джиро.
— И то, и другое — твои обязанности. Это не ставка.
— Тогда — кто идет за дровами в следующий раз.
— Хорошо, — согласился он.
Они играли весь вечер напролет, а за окнами шел снег, и эта ночь была самой холодной за всю зиму, и они выпили еще немного.
— Ну, давай же, — предложил он, когда она, пошатываясь, начала укладываться спать. Он уже полулежал на своей циновке, более или менее навеселе. Он похлопал рукой по циновке рядом с собой.
— Чертовски холодно. Нет смысла искать трудностей. Я обещаю тебе, что буду думать только о нашем благополучии. И не буду пробовать сделать что-нибудь такое, что тебе не понравиться.
— Нет, — она была достаточно трезва, чтобы устоять, и улеглась на свое место, свернувшись под одеялом калачиком.
Глава седьмая
Сосульки над крыльцом постепенно вырастали до впечатляющих размеров и в конце концов, в один прекрасный полдень, отрывались, падали и с хрустом разбивались, усыпая землю кристаллическими осколками, а весенний ветерок и солнце довершали ритуальную расправу над остатками зимы.
Грязь была повсюду, ветер старался вовсю и сжигал снежные метки с потрясающей скоростью. Джиро скакал по пастбищу, подбрасывая зад, как жеребенок, а то задирал вверх хвост и описывал вдоль ограды круги с бесстыдной демонстрацией настроения.
Надеется на встречу с подругой, с грустью подумал Шока, думая не только о коне, но и о себе с девчонкой, которая в эту минуту отрабатывала свою учебу — тащила ведро по скользкой от грязи тропинке вверх от ручья. После этого ей следовало вычистить стойло Джиро и вынести на улицу навоз, пока конь, то и дело норовивший вываляться в собственном дерьме, не испачкался по уши.
Холодная зима всегда означает раннюю весну. Шока сидел на крыльце, соскребал щетину с подбородка, споласкивая время от времени бритву в чашке с теплой водой, и с горьким презрением думал о погоде, все более и более теплой с каждым днем, погружающей весь его холм в безумный водоворот продолжения рода, бесконечных спариваний, в гул жуков, в настоящий амок — гонку природы во имя увековечивания самой себя.