— Что же, это правда. Правда, но не вся. Теперь послушай, что скажу я, девочка. Ты поймала меня на моей чертовой ноге. Я стараюсь следить за ней, но она всегда меня подводит. Я уже не такой, как был. Но удача не всегда будет на твоей стороне. А я не хочу помогать тебе в твоем самоубийстве.
— Если вы откажетесь от меня, — сказала она, — то я уйду такой, какая я есть сейчас.
— И тебя прибьют на первом же углу.
— Может быть, так оно и будет.
Ее голос снова охрип, и речь прервалась. Ее лицо в скачущем свете лампы, со стороны без шрама, казалось лицом святой мученицы.
— Но я свое обещание сдержу.
Она попала точно в цель. Он еще некоторое время смотрел на нее, и когда он начал говорить, его голос тоже звучал хрипло.
— Мы обсудим это потом. Завтра, но не сегодня вечером. Давай, ложись на живот. Я принесу компрессы. Где у тебя болит?
Она покачала головой, сбросила брюки, висящие у нее под коленями, встала, придерживая одеяло вокруг себя. Она постаралась немного прибраться — подняла свою брошенную одежду и повесила на колышек у двери. Но снова опустилась на свое место. В свою очередь, он встал, деликатно прикрыв часть тела тканью, надел сухую рубаху, чтобы согреться. Затем поставил на огонь оставшиеся компрессы и отнес горячие Тайзе.
Она не возразила ему ни словом, когда он снял с нее одеяло и начал обкладывать ее спину компрессами.
Ему очень хотелось поговорить с ней и объясниться с ней сейчас, пока она лежит тихо и спокойно, но, решил он, она вряд ли сможет рассуждать здраво сейчас. Он вытащил из ее волос кусочек засохшей грязи, посматривая при этом на испачканное одеяло и вспоминая о том, что на крыльце, под дождем, все еще лежит его вывалянная в грязи кольчуга — тоже ее вина. Он отважился и осторожно отвел прядь волос с ее лица. Шрам на ее щеке отчетливо проступал красным. Она вздрогнула от этого легкого и единственного не связанного с заботой о ее синяках прикосновения, мотнула головой и отвернулась от него.
— Ты злишься на меня, — сказал он, — только за то, что я сказал тебе правду.
Она не ответила.
— Ну что же, — продолжил он, — в Чиядене за это отрубают голову. Не могу теперь сказать, что ты чем-то отличаешься от них.
Он положил ей руку на плечо и тихонько сжал, может быть, досадив ей этим, встал и, поправив захлебывающийся огонек в лампе, разогрел компресс по новой, уже для себя. И думал при этом о том, получит ли от нее благодарность хоть когда-нибудь.
Глава восьмая
Утром она двигалась очень и очень неплохо. Хромал только он один. Присесть с чашкой риса стоило ему некоторого труда. Они завтракали в хижине, сидя на циновках, потому что снаружи было холодно. Но оставили дверь открытой для доступа света и воздуха.
Его кольчуга все еще валялась на крыльце, грязная и мокрая. Потребуется много времени, чтобы вычистить ее и привести в порядок. Перед сном он позаботился об их мокрой одежде — развесил перед очагом, и поэтому с утра им было что надеть. Внутри хижины царил сплошной беспорядок, циновки и одеяла были заляпаны грязью и кровью и усеяны листвой, ведра с компрессами и водой делили место на очаге с котелками для варки риса.
Завтрак он приготовил сам. И ни о чем не спрашивал ее, и ничего не просил сделать. Если бы он захотел узнать у себя, почему, то оказалось бы, что дело в том, что он зашел в испытании девушки слишком далеко и в результате сделал неправильный ход, заставив ее прибегнуть к крайним, отчаянным средствам самозащиты; не то, чтобы он дал при этом слабину, не то, чтобы он не смог отразить ее атаку — но, черт возьми, он точно знал, что был не прав, и не мог, просто не мог причинить ей боль, даже оправдываясь требованиями их договора.
Но, возражал он себе, она не его ученик в полном смысле слова, она обычная девушка, и никто не может ожидать или требовать, чтобы девушка дралась насмерть, была берсеркером. Ни один человек его круга и его навыков не смог бы использовать свое искусство против женщины в полной мере. Именно это привело к тому, что он получил эту рану на ноге, этот легкий порез, и поэтому он так часто отступал под ее натиском. Он должен был выбить меч у нее из рук. Или просто забрать у нее оружие и запретить ей прикасаться к нему. Он должен был сделать все это. Если бы на ее месте был парень, он точно поступил бы так. И никогда не оказался бы в подобном положении. И никогда бы не отступил. Ни в первый раз. Ни во второй.
Черт ее дери.
Вчера, перед тем как окончательно лечь в постель, он, как будто по небрежности, оставил перед дверью пустое ведро для стирки. И старался не засыпать или по крайней мере не спать очень крепко. Он боялся, что в эту ночь она сбежит. Он не боялся того, что она убьет его. Во-первых, он не думал, что это ей удастся и, во-вторых, он, конечно, не заслужил такого, даже принимая во внимание, что она женщина, и из крестьян, без всяких там моральных принципов и концепций уважительного поведения. Но он до смерти боялся того, что она убежит, ускользнет от него, и он останется один, прежде чем успеет внутренне к этому подготовиться и освободить от нее свою душу. Дать тягу во время бури с дождем и посреди ночи вполне в духе этой упрямицы. Черт ее дери еще раз.