— Я дождусь, пока он поедет на охоту. В этом случае мне не понадобится идти к воротам.
Вот как. Значит, мы обдумали наш план. Значит, мы учим ее так как надо, не торопясь и основательно. Осталось вложить в ее голову немного благоразумия, богов ради. Вместе с навыками боя. Именно этого ей недостает. Благоразумия, терпения и понимания собственных сил и сил того, против кого она выступает.
— Давай успокоимся и подумаем, девочка, о настоящем мире, а не о твоем воображаемом. Итак, ты встретишься с ним вне стен его замка. В поле или в лесу. Он на коне. С ним добрая дюжина вооруженных слуг, охрана и друзья. Выстрели в него из засады. Это твой самый верный шанс. После этого ты должна будешь унести оттуда ноги, потому что эта дюжина кинется ловить тебя. Есть ли у тебя лошадь?
Ее глаза теперь были прикованы к его лицу, горели темным жарким огнем и были обведены красным — последствие недавних слез.
— Я хочу убить его. И хочу, чтобы он знал, что сейчас умрет. Я хочу, чтобы он ясно и отчетливо видел меня.
Перед лицом такой ненависти все внутри у него сжалось. Он постарался не попасть под влияние таких чувств, чтобы они не всколыхнули его собственные воспоминания, но дыхание прошлого уже обожгло его, поднимаясь в душе с прежней силой.
— Послушай. Был один парень. Его звали Аби. У его семьи были враги. Однажды он взял меч и напал на дом врагов его семьи. И стража убила его. Вот так просто все кончилось. Он так никогда и не повзрослел. Так никогда не поумнел. Его враги богаты и знатны, а его семья угасла в упадке.
— Но мои родственники мертвы, — сказала она.
Он сам нарвался на это.
— Тогда по крайней мере подумай о своем учителе, о том, чтобы его не обвинили в глупости. Кто-то должен нести за тебя ответственность. Если ты считаешь, что знаешь все, я не смогу ничему тебя научить. Ты все еще теряешь чувство меры и равновесия, вот здесь… — он похлопал себя по груди. — Отсюда все и идет. Твоя отвага основана на том, что ты не думаешь о смерти. В таком случае, ты умрешь, и умрешь, скорее всего, так и не доведя намеченное до конца.
Ее лицо увяло.
— В первую очередь, — сказал он, — нужно продумать план отхода еще раз.
Ее лицо все больше и больше печалилось.
— Подумай о том, что будет после, девочка. После есть всегда, одного рода или другого, и месть, такая, что оставляет твоим врагам возможность отомстить тебе еще раз, не есть месть вообще. Подумай о после, вот что я хочу сказать. Подумай, как тебе уцелеть.
Очень странное выражение появилось в ее устремленном в пространство взгляде, паника и ужас сквозили в нем, до того острые и очевидные, что задели и его тоже. И его сердце забилось быстрее, а кровь отлила от рук.
Его удивила сила этого чувства, и это при свете-то дня, удивило то, что глупая девчонка сумела-таки разбередить старую рану.
Ее семья исчезла. И покинув ее, перейдя в мир иной, семья требовала от нее отмщения. Иначе позор. Иначе забвение, отход от традиций чтящих память предков. Я знаю, что творится с тобой, девочка. Я уже прошел по этому пути.
Она поджала губы. Не согласна с ним. Открыто не согласна. И думает о чем-то своем, о чем ему не узнать ни за что.
— Позволь мне рассказать тебе кое-что, — сказал он тихо, с интонацией, которой она не слышала от него прежде, потому что ни одна живая душа еще не слышала того, что он хотел сказать вообще, и ему было очень неловко говорить об этом — перед лицом своих собственных умерших родственников, обращаясь к деревенской девчонке, которая вероятнее всего посмеется над ним и назовет его трусом, вот и все. Но это могло оказаться доступным и понятным примером и это было правдой, отличающейся от того, о чем пелось в балладах и о чем говорили философы.
— Ты должна узнать еще об одной вещи, которой я научился в этих горах за прошедшие девять лет. Дело в том, что быть настолько храбрым, чтобы позволить убить себя за своих друзей или родственников, бесполезно. Я тоже мог вернуться назад. Если бы мне повезло, я смог бы добраться до самого Гиты и убить его. Но я не сумел бы уйти оттуда еще раз, и дюжина негодяев пережила бы меня. И черт меня возьми, если бы я позволил себе доставить им удовольствие видеть мою шею в петле. Я буду беспокоить моих врагов тем, что я жив. Мертвый человек не доставляет вообще никаких хлопот. То же самое будет и с мертвой крестьянской девочкой, имени которой никто не знал и знать не хотел. Поэтому будь мудрее. Оставайся жить здесь со мной. Стань слухом, будоражащим сны твоих врагов… а не воспоминанием, в котором у них не будет даже ничего определенного. Ты знаешь, что скажут, если ты умрешь? Она была неизвестной сумасшедшей крестьянкой. И это все. И больше ничего, черт возьми. А какой-нибудь другой мерзавец займет место Гиты в Аногине и будет править раз в десять хуже и даст начало второй волне убийств. И ты ничего не исправишь. Даже можешь навредить.