Ну что прикажете делать с такой девчонкой. Она и в самом деле сумасшедшая.
И он тоже, раз согласился на то, о чем они говорили сегодня утром.
Так он думал, рассматривая стылый рис в своей чашке и доедая его в одиночестве.
Он чувствовал страх. Страх от того, что она может передумать, может не вернуться от ручья, и от того, что, чем черт не шутит, она решит, что знает теперь достаточно, и однажды уйдет от него, вооружившись своим мечом и своими абсурдными намерениями.
Она испортила ему аппетит.
И растревожила его сны.
Так всегда бывает с особенно трогающими за живое проблемами, думал он. Весь день они сидят тихо и набрасываются на человека, едва наступает ночь. Если бы в его доме не было Тайзы, вероятнее всего, он поступил бы так же, как это бывало в первые, наиболее тяжелые годы его жизни в горах и изредка в течение остального времени: зажег бы лампу и нашел какую-нибудь работу — занятие для рук, а отсыпался бы днем, когда духи и демоны не могут достать его. Но сейчас гордость не давала ему такого убежища. А его запасы вина подошли к концу.
Что это с вами, мастер Сокендер?
Он лежал неподвижно, устремив взгляд в потолок, и сердце его колотилось от воспоминаний о том, что означает настоящая ненависть и что значит потерять на этом свете всех близких.
Когда он оставлял эти мысли, то начинал вспоминать, как отступил перед девчонкой с деревянной рапирой.
Глупец, ругал он себя.
После этого он начал спрашивать себя, почему он в конце концов всегда соглашается на все, чего она требует от него?
Глупец вдвойне.
Он не помнил того, что обещал ей или в чем поклялся, и в чем была правда, а где ложь. Поэтому во всем, что он говорил, он чувствовал неудобство и стыд.
Кто знает, что делать с такой женщиной? Вбить в нее здравый смысл? Может быть, кто-то поступил бы именно так. Но давить на нее и действовать силой было равно тому, что пытаться носить воду в сжатом кулаке: единственно возможным путем, говорил он себе, было разжать кулак.
Поэтому кулаки были разжаты. Вот так обстояли дела. К возможности того, что однажды, под влиянием внезапного порыва чувств она может уйти, он относился серьезно и поэтому учил ее всему, что понадобится ей для самозащиты.
Учил с надеждой на то, что она обдумает свои намерения еще раз и откажется от планов кровной мести.
Обучая ее, он уже и сам обрел душевное равновесие и отодвинул от себя те дни далеко-далеко. Слишком много зла было там, и слишком много боли, и особенно беспокоило его то, что это, как оказалось, все еще хранилось в его памяти, и не так глубоко, как он думал.
Когда девчонка заявилась к нему, его чувства пришли в полное смятение, вот как обстояли дела. Ее гнев был выражен необычайно ярко, а сам он уже так давно избавился от своего и столько лет уже пребывал в покое, моральном и физическом, вне переживаний души и упражнений тела, что, оказавшись лицом к лицу с девушкой, которой он, конечно же, не хотел причинять вред, он понял, что более не владеет своими навыками и знаниями и просто не может использовать их против нее. Вот такая правда открылась ему во время долгих ночных размышлений.
Он не мог более распоряжаться своим искусством. Такова была другая часть правды. Все его навыки и знания оставались при нем, но что-то главное и неощутимое ушло, то, что делало их единым целым и направляло и руководило им.
Ее вины в этом не было. Оно ушло тогда, решил он, когда он убедился, что сделать что-либо уже нельзя. После этого он потерял прежнюю уверенность и больше не видел в мире гармонии и стройности укладов, а только лишь хаос. Если бы демоны существовали на самом деле (а с наступлением темноты он был склонен так думать), то именно они и заправляли миром. И так было всегда.
Но открыв причину нарушения внутренней целостности, он не мог ее исправить.
Черт с ним.
Надо было переспать с Мейей, надо было поддержать Ригу, когда тот пытался свергнуть молодого императора, надо было использовать любую возможность для того, чтобы свернуть с пути, идти по которому его заставляла его честь… Слишком много за его жизнь накопилось этих «надо было».
Опять-таки честь обязывала его продолжать это обещанное ей обучение.
Черт возьми, честь — вот единственный критерий, которым он умеет пользоваться. Если бы он и вправду был глуп, то у него тоже не было бы выбора, одна глупость с самого начала; если он отошел от самого себя настолько, что подставился девчонке с деревяшкой, то, возможно, он уже достиг самого дна отвращения к жизни.
Он не испытывал подобного чувства с тех первых лет изгнания, с тех длинных ночей первой зимы, когда холод, истощение и одиночество вкладывали ему в руку нож и только боги и дьяволы смогли удержать его от последнего шага.