Может ли быть связь между философией и свиньями?
Или: какие абстракции способна она воспринять, кроме кровной мести?
— Еще раз.
Он занял позицию. Он следил за превосходными и классическими линиями движения ее меча, скользящего по траектории, по которой его влекла природа.
Она твердо опустила меч вниз. Со скольжением.
— Еще раз.
На этот раз вышло сильнее.
— Еще раз.
Теперь сила удара стала настоящей, его сердце подкатило к горлу.
Сталь лязгнула, сверкнула и снова унеслась вверх, следуя канонам кругового удара, которым он ее научил.
Он поздравил себя. В движении чувствовалось подлинное мастерство.
Ее глаза сияли.
Надеждой, от которой внутри у него все перевернулось.
Глава девятая
Стрелы вонзались в мишень одна за другой, шестая стрела, седьмая, восьмая. Лучница стояла, держа слегка согнутую в локте руку с луком чуть на отлете, изучая порывы ветра, налетающего со склона прогретого летним солнцем пастбища. Полетела девятая стрела.
Невысокая девушка с необыкновенно мощным луком, который она сделала сама под его внимательным руководством.
Шока стоял поодаль, облокотившись на свой лук, и следил за тем, как она собирается перед десятым выстрелом, затем внезапно вскинул лук, подстроился под порыв ветра и выпустил стрелу в тот миг, когда девушка была готова отпустить оперенный конец своей.
Она тоже выстрелила, и две стрелы впились в мишень бок о бок. Она укоризненно посмотрела на него.
— Отлично, черт возьми, — сказал он, снова облокачиваясь на свой лук. — Тебя не спугнешь.
— Я знала, что вы это сделаете, — сказала она.
— Вот как. Откуда ты это знала?
Она указала пальцем на другую сторону пастбища, где на склоне мирно пасся Джиро.
— Он подсказал.
Шока улыбнулся.
— Точно. Он может.
— Но в Чиядене, — сказала она, — некому будет прикрыть меня с фланга.
Смех угас.
— Это уж точно, — ответил он, переложил лук в другую руку и побрел к дому.
Позади него повисло молчание — ни звона тетивы, ни свиста стрел. Вытаскивает стрелы из мишени, решил он. Заглянув в хижину и повесив на стену оружие, он отправился в огород, чтобы выбрать кабачки к ужину.
Когда около их хижины снова появился парень из деревни, листья уже начали желтеть. Парень принес им вино, рис и несколько горшочков с домашними заготовками.
— Благодарю тебя, — сказал Шока, вежливо склонив голову в ответ на поклон юноши, и продиктовал ему небольшой перечень необходимого, который в эту осень был совсем коротким.
Немного соломы. Крыша хижины отлично пережила зиму и лето и почти совсем не текла. Рис и вино, двойные порции. После этого он выложил перед парнем внушительную гору мехов и сверх того немного копченого мяса.
Когда юноша отошел к лесу, договорившись с Шокой обо всем, из дома вышла Тайза и уселась на корточки на крыльце, положив руки на колени.
В ней больше нет робости, подумал Шока про себя, рассматривая сидящую прямо перед ним девушку — изящную фигурку и хвост густых волос, спускающихся между лопатками. Скорее любопытствует, чем опасается…
Вероятнее всего, Тайза не замечает перемен в себе. Он же видел их, медленные и уверенные, неуловимые день ото дня изменения ее тела — плечи расправились и стали твердыми, мускулы, ноги окрепли и приобрели хорошую форму, все остальное в ней стало более четким и женственным.
Он знал сотню куртизанок с мягкой и бледной кожей, само собой, никогда не выставивших бы на показ такую совершенно не модную широкую спину и не принявших бы такую неизящную позу. Мейя точно никогда бы так не присела. Но, боги…
Прошла зима с чередой историй, рассказанных им, поучительных басен, которыми мастер Енан потчевал своих учеников много лет назад, придворных сплетен и анекдотов. И еще кое-чем таким, о чем он никогда не рассказывал не только ни одной куртизанке, но и вообще ни одному человеку. Он удивился, когда вдруг сообразил это, рассказывая ей о дуэлях, в которых принимал участие, о стычках с заговорщиками, желавшими положить конец императору.
Он делился воспоминаниями с человеком, живущим вне двора и вне политики, у которого не было семьи, способной положить начало слухам, с человеком, чьи глаза загорались пониманием, когда он называл ту или иную тактику боя на мечах. Он рассуждал о том, что его противник сделал верно, а что нет — не хвастовства ради, а просто желая разделить то, что имел, с первой со дня смерти его отца живой душой, к которой он имел душевный порыв и желание говорить о подобных вещах.