Удары меча ложились хорошо, точно по линиям смерти, проведенным на одной и на другой соломенной фигуре.
Вперед и назад, вперед и назад, от истрепанного соломенного человека на одном конце пастбища к соломенному чучелу на другом, пока зад учителя не устанет от неудобного сидения на заборе. Джиро уже блестел от пота и тяжело дышал.
— Отличная работа! — крикнул Шока, когда она промчалась мимо него в очередной раз и снова повернула к дальнему концу пастбища.
— Теперь шагом.
Она натянула поводья. Джиро чуть привстал на дыбы и фыркнул, все еще увлеченный гонкой между чучелами-мишенями. Тайза пустила коня шагом вниз по склону, и они проследовали к фигуре в дальнем конце, объехали вокруг нее, повернули к ограде и снова направились вверх.
Нужно немного передохнуть, подумал он. С его поляны открывался отличный вид на запад, на горную долину, залитую солнцем, льющим лучи сквозь золотистые облака.
Она тоже глядела туда. Но только несколько мгновений. Он увидел, как ее голова повернулась на восток, в сторону тяжелого, мрачного участка неба; она смотрела туда долго, впитывая глазами это явно недоброе знамение природы.
Он спрыгнул с ограды, охваченный тревогой и теряясь в догадках по поводу ее мыслей, и принялся ждать, когда она приблизится к нему. Но как только она подъехала, он сделал вид, что ничего не заметил, демонстрируя полное спокойствие.
Прежде чем направить Джиро к конюшне, она еще раз повернулась к востоку и снова, уже недолго, смотрела туда.
Затем она повернулась лицом к Шоке и взглянула на него с высоты спины Джиро, очень странно взглянула.
Итак, он теперь знает, что она думает о расставании. О том, что солнце уже начинает снова клониться к югу от своего северного маршрута и о том, что приближается осень.
В такой же день она пришла сюда. В точно такой же вечер, когда закат золотил и погружал в красное края всех предметов. Он хорошо это помнил.
В этот вечер за ужином она не сказала ему ни слова.
Ничего не сказала она и за завтраком, но все это время ее окружал ореол меланхолического раздумья, из чего он сделал вывод, что она спорит сама с собой.
Может быть, думал он с надеждой, она уже готова к тому, чтобы изменить свое решение. Возможно, это молчание и эта меланхолия — добрый знак.
Он избегал вопросов, способных породить споры: она упряма и может отвергнуть его предложение просто по привычке. Она сейчас борется сама с собой, со своим чувством долга и тем, что можно было назвать…
Привязанностью к нему, может быть. Нежеланием покидать уют жилья, мужчину, который был по меньшей мере ее учителем. В противовес этому выступал гнев, горе, клятва, данная ребенком, не понимающим ее реальной цены, ставшей очевидной женщине, в которую этот ребенок превратился.
Он учил ее взвешивать свои решения. Учил обдумывать последствия своих поступков, и самым трудным, возможно, труднейшим испытанием в его жизни было сейчас молчать и делать вид, будто он не замечает, что что-то происходит и что-то не так, и дать ей возможность самой принять правильное решение.
Но при этом он боялся уходить от хижины за пределы видимости, опасаясь, что она может принять это решение без него, внезапно, и уйти, подобно ребенку, которым она иногда становилась, просто бросить его, и все.
От таких мыслей душа его болела.
Прошел день и другой. Он уже начал думать, что прочитал ее мысли неверно или что, может быть, она все-таки передумала.
И наконец, в один прекрасный день, он спустился с холма к хижине и обнаружил, что она сидит на корточках у очага и заворачивает в кожу кусок копченого мяса и что рядом с ней уже лежат несколько таких пакетов.
— Что ты делаешь? — спросил он ее с вызовом: ответ, конечно же, был ему известен.
Она не подняла на него глаз. И не оторвалась от своего занятия. Закончила увязывать сверток и положила его к другим. Только после этого она взглянула на него, так, будто это стоило ей невероятного труда.
— Я ухожу, — сказала она.
— Но ты еще не готова.
— Сколько это может длиться? До тех пор, пока Гита не умрет от старости?
— Два года — этого недостаточно. Сколько, по-твоему, мужчины занимаются с учителем, когда овладевают боевым искусством? Три или четыре года, самое меньшее. А сколько обучался Гита?
Она положила готовый сверток к остальным, упаковала все в старую мешковину и перевязала.
— Неужели все эти годы я учил дуру! — воскликнул он. — Если законники поймают тебя с мечом и этим панцирем, они отрубят тебе руку.