— Ты моя семья, — сказал он. — Вот так. Ты хотела этого. Отлично. Теперь получай.
Он взял ее руки в свои. Ее ладони были холодны, как лед, совсем безжизненные.
— Давай сделаем все по уму. И выступим с утра.
Он положил руку ей на бедро, но она отстранилась.
— Передумала насчет ночи?
— Я… — ее зубы выбивали дробь.
— Послушай меня, я в Чиядене почти был женат. Госпожа Мейя и я… мы были любовниками во всем, кроме природного акта. После нее у меня не было женщин, только куртизанки. Я говорю тебе правду. Мальчик и девочка любили друг друга. Девочка стала женой императора. Мальчик и девочка были глупы — подобно тем, кто не использует возможности для своего счастья. Честь значила для них все, даже тогда, когда девочка начала презирать своего мужа. И только боги знают, как презирал наследника мальчик… но, может быть, мы сделали все правильно. Хотя теперь я, скорее всего, снова делаю глупость, ожидая твоего согласия, но я привык ждать женщин, пойми меня. И я буду продолжать ждать той ночи, когда ты придешь в мою постель сама. Если это случится сегодня — хорошо. Если этого не будет никогда — хорошо. Будем ли мы спать вместе или нет, не так важно, важнее причины, по которым я иду с тобой. Самое важное в центре того, чему я учил тебя. Теперь ты поняла, что это? Ты поняла, почему я иду с тобой?
Она кивнула, закусила губу и разрыдалась. Обняла его, крепко прижалась к нему и держала его так очень, очень долго.
Только человек с душой пса мог использовать то, что она усталая, обезумевшая девочка, взвалившая все тяжести мира на свои одинокие плечи. Он не смог бы. Даже если бы посчитал это последней возможностью в своей жизни, при том, что она не понимает, что происходит.
Поэтому он обнял ее как брат и принялся укачивать, и так они стояли, пока он не отстранил ее от себя со словами:
— Давай ужинать. Давай не будем бросаться в это без оглядки, после того, как ты два года решалась. Я не отвергаю тебя. Я просто предлагаю собраться не торопясь и отправиться завтра отдохнувшими. Завтра, если все сложится хорошо, или через день, если потребуется. Идет?
Она вытерла глаза, отвернувшись, наверное, немало озадаченная, и отошла от него, но не в сердцах, а просто решив заняться делом, правда, как обычно избегая смотреть прямо на него, ни сейчас, ни потом, когда она опустилась на корточки и начала возиться около очага, время от времени утирая слезы рукавом рубахи.
Он подошел к ней и тоже присел рядом на корточки, на крестьянский манер, так, чтобы ему было видно ее лицо.
— Я все еще хочу тебя, — сказал он на тот случай, если она неправильно поняла его.
О боги, он говорил правду. Но не хотел давить на нее.
— Я не хочу принуждать тебя ни к чему. Ты все решаешь сама, хорошо?
— Я уже все решила, — ответила она, стиснув зубы, чтобы они не стучали, и вытирая глаза.
— Не бойся меня. Особенно перед тем, что должно произойти.
Она яростно затрясла головой. Врет, подумал он. Наверно, храбрится изо всех сил. Он попробовал успокоить ее, протянул руку и погладил по голове и шее. Ее мышцы были тверды как камень. Но она позволила ему это прикосновение и продолжала заниматься своим делом — отмерять рис, как будто не замечая Шоку.
— Черт с ним, с ужином, — сказал он.
Она повела плечом и сбросила его руку, не глядя на него, повернулась и взяла черпак.
— Ты хочешь есть, да? — спросил он вполголоса.
— Все должно быть по уму, — ответила она, протянув ему черпак для просеивания риса.
Это был чертовски беспокойный ужин. Они как обычно сидели на крыльце. Руки у Тайзы тряслись. У него тоже, но не так заметно. Они не обменялись и парой слов. Она с видимым усилием поглядывала на него, он же последовательно изучал глазами двор, конюшню и прочее вокруг — место, которое было его домом. Настроение портило ожидание дороги, необходимость добраться до Хуа, подсчет шансов на возвращение оттуда в горы — он планировал свое отступление именно так, как учил ее — одновременно с движением вперед.
Он бранил себя за мрачные мысли, но понимал, что обратная дорога домой будет долгой, и те, кто вернется, будут уже не теми мужчиной и женщиной, которые уйдут отсюда завтра. После всего того, что они сделают в Хуа. После всего того, что там сделают с ними.
Она собрала чашки и вымыла их, он зажег лампу и устроил для них обоих постель, положив обе циновки рядом.
Когда она вошла в дом и увидела, что он сделал с ее циновкой, лицо ее приняло такое выражение, будто она собирается броситься обратно на улицу и бежать в лес. Но она тихо поставила чашки рядом с дверью и посмотрела на него, затем прошла на свою половину комнаты, где было сложено ее оружие и одежда, и начала раздеваться, повернувшись к нему спиной.