— Да оставь ты меня уже в покое! — вскричал он, обозленный на призрака, который за сто лет уже опостылел ему.
Его спутники переглянулись и хорошенько встряхнули паладина, после чего потребовали сделать остановку. До наступления темноты оставалось еще много времени, но продолжать полет было опасно. Крэйвел мучился от галлюцинаций. Фелисия пыталась помочь ему, создавая приятные иллюзии вокруг, а Лирэй кашеварил.
К употреблению в пищу диких животных Фелисия уже привыкла, так что совершенно спокойно воспринимала охоту и мясо дичи. Если удавалось раздобыть чего-то еще, что могло разнообразить их рацион, они этим с радостью пользовались. Сейчас им хватало еды, но оба паладина предупреждали волшебницу о том, что ситуация в корне изменится, когда они пересекут границу Тундры. С их слов, там не было вообще ничего, кроме льда и камней. Фелисия и так отощала, как хворостина, ей было страшно себе представить, куда ж еще хуже!
Фелисия и Лирэй ужинали, наблюдая за тем, как Крэйвел мечется по лагерю, пытаясь найти местечко поспокойнее. У него не было аппетита, несмотря на то что они очень мало ели в пути. Немного мясных заготовок в дорогу и все, следующий паек только через три дня.
— Может быть, нам следует сбавить темп? Куда мы так торопимся? — предложила Фелисия.
Лирэй пожал плечами. Он понятия не имел. Спешка была идеей самого Крэйвела. Тот никогда себя не щадил, не сделал исключения и в этот раз. Лирэй не видел смысла в такой самоотверженности.
— А что ему мерещится? — спросил он у волшебницы. — От кого он бегает?
— Ему мерещится висельник, который болтался с ним по соседству в темнице Ронхеля, — ответила та.
Лирэй потрясенно вскинул брови, кажется, он понял что-то. Это осознание заставило его устыдиться. Волшебница не могла поверить своим глазам. Может быть, Лирэй даже извинился бы перед Крэйвелом за свое поведение, но только не в присутствии Фелисии. Впрочем, это была лишь минутная слабость, когда Фелисия попросила Лирэя рассказать, что он об этом знает, тот снова превратился в язву.
Только утром Крэйвел смог поесть нормально. Он выглядел истощенным и разбитым. Он не понимал почему, но ему становилось хуже. Может быть, цель их путешествия так давила на него. Станет ли ему легче, когда они разберутся с братьями-ренегатами? Кто знает? Утром он потратил немного времени на молитву и просил Селью, чтобы предстоящий бой стал для него последним. Хотя он и знал, что это зависит вовсе не от ее милости.
Фелисия наблюдала за тем, как паладин стоит на коленях, поодаль от лагеря, сложив руки на мече перед собой, в рассветных лучах Крэйвел показался ей особенно красивым. Залюбовавшись, она забыла, что где-то поблизости шастает Лирэй, всегда готовый испортить момент. От его цепкого взгляда не ускользнуло то, как сияют глаза волшебницы.
— Напрасно слюни пускаешь, — фыркнул он, — у тебя ни шанса.
Фелисия перевела недовольный взгляд на Лирэя.
— Это почему же? — несколько возмущенно спросила она.
Девушкой она была красивой, благородной, талантливой, она точно знала, что могла рассчитывать на внимание хоть самого принца Селиреста. Паладинам вовсе не было запрещено заключать браки и плодить детей, просто это редко осуществлялось из-за специфики их профессии. Если и была у паладина жена, то жила она, почти как вдова. Гораздо чаще паладины позволяли себе непринужденные романы, которые не приводили ни к чему серьезному, это так же не было запрещено. При желании тайком можно было даже заглянуть в бордель. Но это хоть и не было табу, в обществе остро осуждалось. Деньги на походные нужды выдавались паладинам церковью и растраты на такие непотребства считались неприемлемыми.
Лирэй все-таки удосужился объяснить:
— Помнишь, ты спрашивала про висельника вечером? Так вот, это дружок его. Они как познакомились еще до Ронхеля, так и были не разлей вода до самого конца. Понимаешь, о чем я?
Фелисия догадалась, что имеет в виду ренегат. Сердце у нее сжалось от осознания. Когда она подсматривала сон Крэйвела, она не смогла распознать эту боль, эту душераздирающую скорбь, которая не давала вздохнуть. Еще одна деталь в этом ужасном пазле встала на свое место. И сейчас, когда чувства девушки окончательно созрели, ей было еще больнее за него.
Лирэй, наблюдая за тем, как Фелисия переживала, к своему удивлению, не испытал никакого злорадства. Но все же осталась обида. Почему Крэйвелу доставалось ее сочувствие, а ему только презрение? Потому что Лирэй не мучился от галлюцинаций? Или потому что он похитил волшебницу, а Крэйвел спас? Можно было бы спросить непосредственно Фелисию, но Лирэй не решился.