Странно, однако все мои спутники заулыбались еще заметнее: должно быть, мое владение местным диалектом было еще не вполне совершенно.
Она кивнула.
— Вы правильно сделали, мой капитан, что согласились на мои условия и не причинили вреда моим детям, — добавила она к уже сказанному. — Насильно вы бы от меня ничего не добились. Смотрите!
На столе валялось несколько стальных шпажек, на которых жарят мелкую дичь. Девушка продела одну такую спицу между пальцев руки — средний наверху, указательный и безымянный снизу — и сделала какое-то мгновенное усилие. Закаленный металл хрустнул и надломился, она раскланялась, как циркачка, и удалилась, подхватя своих питомцев за руки.
Потом мы все долго гадали, в чем был фокус и как она отвела нам глаза — или, быть может, то была раковина в металле? Но никто бы не посмел тронуть этих троих и пальцем.
Был штиль, мы болтались, как пробка в лохани, ибо гребцы-каторжники были ленивы и малосильны. Девушки пели на два голоса, не без приятности, католические литании Деве. Я сделал им замечание — не стоит дразнить команду, состоящую из одних протестантов.
— Протестантов? Каких: кто обезглавил короля, или королеву, или королевскую жену? — спросила светлая девушка.
Я недоумевал.
— Ну, Карла Стюарта, Мэри Стюарт и Анну Болейн. В обратном порядке, конечно, если следовать датам. Да знает каждый историю своего государства, особливо принадлежащий, как, надеюсь, и вы, к древнему роду!
Произнося эту напыщенную тираду, лукаво спутывающую все истины, она перешнуровывала свой видавший виды сапожок.
— Ты уж слишком умна. Кстати, как твое имя? Не грех бы нам и представиться друг другу, если мы хотим продолжить знакомство по-серьезному.
— Я Франка, Франциска Гэдойне, из Гэдойна то бишь. А вы, сэр?
— Мастер Френсис Роувер.
Она прыснула:
— Ну, тезка, ваш род воистину древен: пиратство наверняка старше самой Британии!
Я застрял в Гэдойне, кажется, на целую вечность. Лето шло на убыль, но осень зачиналась крепкая, теплая, золотая, как яблоки, которыми торговали с лотков на рыночной площади. Остатки команды на берегу загуляли и разбрелись: все прямо-таки с адской скоростью натурализовались в этих гостеприимных местах. Суперкарго сдал груз герцогским чиновникам, получил деньги и отбыл сушей восвояси. Мне он показывал кое-что из товара, и я не понимал, что пользы здешнему герцогу от ветхих бумаг, книг и черепков, пусть местами и разузоренных, которые переволакивали через моря и океаны и берегли от чужих взглядов. Разве что главное было скрыто поглубже.
Если и верно то, что, как любят здесь повторять, Гэдойн — брат-близнец Дивэйна, — это сходство перевернуто вниз головой, как на игральной карте. В Дивэйне «старшие» затеснились под охрану городских стен, а беднота роится у их подножья. Здесь в Горней Крепости живут люди небольшого и среднего достатка, а те, кто сколько-нибудь позажиточней, стараются купить землю за городской чертой и построить себе домик или целую «виллу». Поэтому те, кто прибывает сюда сушей, попадают вначале как бы в сплошной парк, кое-где расчерченный оградами из узорного кованого железа, фигурно сложенного кирпича или просто кольев, увитых плющом. Мне объяснили, что оборонительные сооружения здесь тоже имеются: город окружает двойной ряд окопов и рвов, но они заросли травой и кустарником, подернулись ряской и оделись тонким плетением воздушных мостов и перекидных мостиков. Старинный каменный виадук на перекрестке двух больших дорог, по которому только и может пройти тяжелое войско, почти не охраняется.
Далее. Иноверцев не пускают в огражденное и защищенное святая святых Дивэйна, и они, как бы ни были богаты, вынуждены селиться прямо-таки рядом с нищими. По слухам, власти мешают им собираться в землячества и создавать свои кварталы. В Гэдойне же первое, что бросается в глаза, — два гетто внутри крепости, иудейское и кальвинистское, обнесенные стенами еще, пожалуй, повыше, чем у внешней цитадели. Как мне объяснили, там селятся те, кто желает обособиться от местных соблазнов или боится за капитал, приобретенный способом, который Бог запретил католикам и магометанам. Кстати, еврейские и европейские ростовщики соревнуются, сидя в своих крепостцах друг против друга, и горожанам бывает не слишком трудно занять деньги под терпимый процент… Те же, кому незачем бояться за свое достояние, поселяются где кому вздумается. Поэтому, чтобы не торчать безвылазно на галере, я тоже сошел на берег вслед за командой и договорился со вдовой-католичкой средних лет и умеренной набожности: дал ей обещание не вопить свои гимны дурным голосом (у меня не было вообще никакого), а также не спрашивать мяса по пятницам, в адвент и великий пост. «Плату я беру вперед, но не за весь долгий срок, а всего-навсего за месяц, — объясняла она. — А если господину захочется чего-нибудь этакого, пускай готовит себе сам или идет в Восточный квартал, там можно кой о чем в любое время потихоньку договориться!»