Так сохранял он, быть может, не самое ценное, но наиболее своеобычное из раритетов минувших эпох, либо дерзко ломающее традицию, либо чудом уцелевшее во время исторических катаклизмов. Для памяти.
Когда мозги мои запорашивало пылью, глаза застилало сиянием драгоценностей, а слух отнимался от перечисления стран и цифр, я сбегал к госпоже Франке.
При ее дворе все делали непонятно что: и музыканты, и маляры (простите, живописцы), и архивные крысы, и герцогинин паж, тот самый красавчик Яхья, кого я видел с нею на «Флоре», — все, кроме самой Франки. А она училась всему и ото всех. Слушала вольные беседы, приглядываясь к разномастным своим менторам, как бы невзначай вступала в спор с ними, со мной, с кем угодно. Манеры ее прямо на глазах обретали лоск, а черты лица — аристократическую удлиненность.
Пока еще позволяли погоды, мы выходили в море на «Эгле». Резкий и нежный осенний ветерок звенел в вантах, придворные девицы в ярких юбках и душегрейках сидели на корме огромной цветочной клумбой, слушая игру на виоле-д-амур или пенье девочки Ноэминь. Сама Франка тоже пела, но для себя: упоенно, задыхаясь от избытка счастья, как ребенок или соловей. «Эгле» подминала под себя волны, раскачивалась, будто качели. В штиль под верхней палубой (где были широкие прорезы) начинал бить барабан, гребцы налегали на весла, и это слагалось в иную песню, четкую и мужественную.
Так мы шли в зиму.
Зимой я окончательно уяснил себе назначение подвала в доме госпожи Франки. Что напротив каждого низкого в вышину и вытянутого в ширину окна был установлен огромный арбалет — в случае скопления неприятелей бить по ногам, — легко было догадаться сразу. Но помимо этого внизу был устроен гимнастический зал с шахматным полом: квадрат черного мрамора — квадрат белого. Здесь гвардейцы обоих видов крутились на поперечном брусе, раскачивались на канате, метали ножи, боролись и фехтовали, разбившись на пары: кавалер с кавалером, дама с дамой. Время от времени они менялись своими «половинками», как в вывернутой наизнанку кадрили. Женщины владели всяческим оружием, в том числе и оружием своего тела, почище иного мужчины, но притом были непобедимо привлекательны для взгляда. (Как-то один из моих привозных офицеров решил полюбопытствовать, так ли оно хорошо для осязания. Увы, более всего «оно» походило на кормовое весло, которое развернулось и с размаху заехало ему по затылку. Когда он слегка прочухался и смог оторвать голову от половиц, перед ним маячил хоровод прехорошеньких девичьих рожиц, скалящих зубки — и все эти рожицы были похожи друг на друга, как двойники. Но это к слову.)
Чинов здесь намеренно не соблюдали, отношения были довольно короткие. Все были из одного гнезда: так сказать, лесовики и лесовички.
— Ребята, кто это в прошлый раз цеплял мой намордник? — говорила Франка, вертя в руках фехтовальную маску из тонкой проволочной сетки. — Клапан совсем разогнули, не иначе прилаживали на чью-то редкостно умную голову.
— Ну, тогда это мастер Френсис надевал на счастье!
Они и в самом деле пытались меня поднатаскать, но я оказался, по их меркам, неловок. Недаром детей акробатов начинают обламывать с раннего детства, пока не затвердели хрящи. Единственная радость от этого — обучать меня взялась сама Франка, к ревности и зависти всех остальных. Сама она, хотя за «тяжелый клинок» не бралась, на рапирах билась отменно: оса с жальцем длиннее ее самой.
Яхья тоже обучался всяческим телесный ухищрениям, увлекаясь этим, на свой мальчишеский манер, без оглядки — так же, как без оглядки был влюблен в нашу госпожу. Носился по залу разгоряченный, разрумянившийся, потный. Ноэминь, которая единственная не была заражена соревновательством, а сидела как зритель, — морщила носик: