— Я отдал себя братьям Раковины по доброй воле, но не люблю загадок; и ведь мне осталось еще два года ученичества, мой доман, — ответил я. На том дело и кончилось.
А потом мы вошли в северные земли Эро, принадлежащие кагану в той же мере, в какой и гябрам, поклонникам не одного пророка Мухаммада, но также Огня и Зеркала, и, как говорят, гябрам даже более, чем кагану. Рыжие цветы свисали из-под тафий мальчиков и из вырезов девичьих безрукавок, охапки их были перекинуты через луки седел и воткнуты в переметные сумы: нежный и горячий запах издавали они под напором солнечного света. Ночью же все тюльпаны, растущие и сорванные, закрылись и потухли, а посредине каждого из наших лагерей зажглись костры, столь похожие на пламенные цветы. И вдали тоже горели огни, не такие, как наши: более ровные и бледные. Днем они не гасли, только становились менее различимы.
Мы шли к тем дальним огням, и щедрая земля пела под нашими ногами: «Благословен грядущий во имя Господне…» Благословен, кто выступает по пути Бога, и стратены, и дети стратенов, и Шайнхор, и Однорукий леген, и Барс…
Так шли к соединению два могущественных Братства.»
Рассказ Френсиса
«Как-то незаметно прокатились почти четыре года. Мы все занимались обыденными делами: торговали, охраняли и кое-чему обучались. Я самолично, помимо сидения на «шахматном» полу, овладел умением стрелять из арбалета по неподвижной мишени и слегка усовершенствовался во владении саблей и прямым клинком. Герцогская чета разъезжала по стране, изредка вместе, чаще поврозь, и дела у них также были разные. Кстати, тот портрет госпожи Франки сняли, очевидно, дабы не смущать других, как однажды меня. И сама она не появлялась в доме Даниэля почти никогда.
Ну и, конечно, Яхья всё хорошел, а горькая Ноэминь всё дурнела: волосы из каштановых делались откровенно рыжими, а носик тяжелел и приобретал сугубую горбоносость.
Плавное и монотонное течение времени омрачено было за эти годы единственным торжеством: в разгар четвертой зимы по санному пути прибыла делегация. Наследник лорда-премьера англичан в сопровождении одного из ближних советников и изрядного количества свиты. Сэр Эйтельред Аргалид, сэр Джейкоб Стагирит и иже с ними.
Услыхав первый раз эти клички, наша Франка, что в это время была в Гэдойне, так сказать, «пролетом», фыркнула:
— Мы, католики, помешались на библейской латыни, эти — на библейском греческом. Ну, Стагирит понятное дело кто: Аристотель. А Аргалид? Знаете, тезка, в граде Эрке, откуда я сюда приехала, похоже называют толстенную бумагу из протравленных кислотой опилок, которую ставят под дорогие шелковые обои, чтобы ровнее их натянуть.
Впервые в жизни слышу такую странность!
Высоких гостей привечали со всей мощью традиционного гэдойнского радушия. Вначале угощали духовной пищей: пошелестели в Архиве Стуре древними рукописями, проиграли в кафедральном соборе (Доме Гэдойнской Богоматери Радостей) над их протестантским ушком католическую органную мессу Це-Дур; посетили вместе с ними обоими левую башню герцогской резиденции, где была библиотека, а потом правую, что славилась бесподобной акустикой.
Как раз в это время нечистый занес к герцогу и меня. Впрочем, это моя коронная особенность: заявляться в гости в неурочное и неудобное хозяину время. Герцогские лакеи и стражники настолько привыкли к моим визитам и так глубоко убеждены, что я ничего из его раритетов не попорчу и не вынесу за пазухой, что впускают меня беспрекословно. На этот раз меня почему-то встретил сам мажордом и, принимая мою шубу, негромко и со значением сказал:
— Они наверху, слушают музыку. Пройдите туда, если угодно.
«Они»? Ну конечно, рифмующиеся английские грекофилы. Тихое бренчание клавикордов можно было услышать даже здесь. Я не слишком их жалую, предпочитая струнным медь, однако послушно поднялся. В «замке» — почти пустыня, если не обращать внимания на боевые порядки слуг в сине-алом и охранников в ало-сером, что застыли вдоль всех стенок: один через одного. Двери музыкальной башни были притворены. Я не такой меломан и нахал, чтобы атаковать их, как баран новые ворота. Поэтому я свернул в уютный полутемный закоулок рядом с ними — и…
— Ой, полегче, тезка, совсем шлейф отдавили!
Франка в бархатном домашнем платье, похожем по цвету на лесной мох, прижала палец к губам.
Сквозь аккорды музыкального ящика, дуденье флейты и рыдания виолы доносилась приятная беседа двоих, устроившихся у самого выхода.