— … свергли жестокого, хотя я бы скорее сказал — жесткого законного правителя и восстановили ущемленные права благородного и гуманного… тирана, — обстоятельно рассуждал хорошо знакомый мне заунывный голосок.
— Тирана? Вы это уже слишком…
— О, я думал, сэр Джейкоб, вы лучший знаток древних греков. Отличие тирана от базилевса в том, что первый берет власть силой, а второй получает ее в наследство, вполне может быть, что и от первого. Второй хранит демократию и троевластие, первый старается управляться самолично. Нравственных качеств государя это обстоятельство непосредственно не затрагивает. Так вот, я говорю: есть закон о престолонаследии, дура лекс сед лекс, дурной закон лучше беззакония, — и вы его нарушили. А теперь он может обернуться против вас самих, потому что угодному вам правителю будет, чего доброго, наследовать скверный сын, а у сурового вырастет во время его изгнания доброе дитя. Тогда что же — вновь тасовать колоду в поисках короля и снова воевать ради справедливости?
— Справедливость всегда стоит того, чтобы за нее воевать, — весомо бухнул его собеседник. — Если на то пошло, мы защищаем интересы местных жителей, христиан, католиков и неверных в равной степени. Их прямо-таки терзают бандиты всех мастей, местные и пришлые: некий персонаж по имени Десница Божия, затем Ирбис или Идрис; Дикий Поп, Мастер Леонард…
— Про банды я слыхал, сэр Джейкоб, — ответствовал наш Даниэль. — Видимо, и впрямь это пагуба: в иных местах разбойников раза в три больше, чем мирных жителей. Очевидно, последствие вашей благой войны.
— Считать свойственно торговцу, мой герцог, — с досадой ответил Стагирит. — Впрочем, вы гордитесь, что вы торговец, и, говорят, сам титул себе приобрели с ухватистостью настоящего купца. Тоже подсчитали живые души?
— При нынешних способах ведения боевых действий, — сухо отпарировал Даниэль, — убить человека обойдется вдвое дороже, чем купить его вместе с землей. Я предпочел последнее. Да, вы правы, я счетовод, я торгаш, это мой титул и мое достоинство превыше всех имен и званий. Уж таков я есть, не обессудьте, мой друг!
Он был молодчина, наш правитель! От удовольствия я шевельнулся и скрипнул паркетом, но тут меня подцепили не весьма нежные ручки правительницы. Повинуясь им, я поспешил к библиотеке, где мы и укрылись.
— Уф! Музыка сейчас кончится, я эту вещь знаю, и они все пойдут наружу, — чуть запыхавшись, промолвила Франка. — Вот нам урок, тезка. Когда музыку не слушают, а подслушивают, легко напороться на неожиданное. Вы хоть смекнули, около чего вертелись умные рассуждения?
— Война?
— В которой они хотят заручиться надежным союзником. У себя они уже натравили одних мусульман на других и полагали, что мой супруг соблазнится идеей совместного крестового похода против лэнских крестьян, которым обрыдло английское господство… и против гябров, что им помогают.
— Против всего северного Эро. Но это же безумие!
— Да. Только теперь, когда мы остались в полном своем разуме, крестовый поход может начаться против нас.
Вот таким манером ублажив и успокоив дух наших сиятельных гостей, герцог приступил к угощению их пищей телесной. Заключив с ними кое-какие маловажные торговые соглашения, в том числе о пошлинах на эркские товары и о статусе нашего купеческого подворья в Дивэйне, он закатил им широкое и обильное пиршество с возлияниями. До сего я тоже не великий охотник, поэтому, посидев у одного из крайних столов в трапезной ратуши (коль скоро я приглашен), вышел на галерею с витыми колонками, что окаймляла всё низкое четвероугольное здание и куда выходили все его двери, кроме парадной.
Что я делал час, или два, или более — не знаю. Ходил вдоль по галерее и предавался мечтаниям. Смеркалось. Крупными влажными звездами падал снег, горели смоляные бочки, глухо доносился из-за стен шум людских голосов, тонкий звон посуды, тяжелый грохот двигаемой мебели. Понемногу все расходились и разъезжались в возках: оставались, как всегда, самые стойкие желудки и самые крепкие головы.
И англичане, которых разместили здесь же, в гостевом крыле здания.
Я глазел на площадь, уже почти пустую. Мелкими шажками ее пересекала женщина в юбке до щиколоток, какие носят простолюдинки, в короткой шубейке с капюшоном, небрежно накинутой на плечи, так что я увидел и темную вязаную фуфайку, схваченную широким поясом, будто…
Конечно. Только я подумал «будто у Франки», как это и впрямь оказалась она. Люпус ин фабула. Чертенок из табакерки. Что, кроме нее, в Гэдойне и женщин нету?