Двор гэдойнских купцов в Дивэйне с точки зрения архитектуры — вывернутая наизнанку копия их знаменитой ратуши. Снаружи это высокий и распластанный по земле четырехугольник дома-крепости, дома-стены, с силой раздвинувшей соседние строения и прорезанной мелкими обрешеченными оконцами. Единственное украшение здесь — это резные дубовые ворота с накладками, заклепками, замками, засовами и прочей якобы старинной фурнитурой. В них проделана узкая пешеходная дверца — единственный лаз, через который одиночному гражданину только и можно проникнуть в середину каре. Зато здесь дом одет ажурной сеткой висячих галерей и лесенок светлого камня, и оттуда, натурально, без труда попадаешь во все помещения всех трех его этажей. Говорят, что это задумано не в угоду извечной склонности гэдойнцев ходить в гости, а из страха перед пожаром. Вот и кладовые с самым ценным товаром, хлебные амбары и часовня скучились в самой сердцевине, на почтительном расстоянии от стен, только по этой последней причине…
В «светелке», окно которой подслеповато глядело на внешнюю сторону, три не совсем юных девицы с некоторым опасением прислушивались к звукам ночной стычки: лязгу железа, щелканью арбалетных тетив, редким мушкетным выстрелам, истошным воплям, мяуканью и гаву.
— Сегодня что-то затянулось у них. И музыка повеселей обыкновенного, — сказала широколицая, со светло-русой волнистой косой, Дара.
— По-твоему, в этом городе что ни день уличные разборки.
— А разве не так, инэни Франка? Чуть смерклось, и начинается: то прохожий вопит, что его обчистили, то блюстители порядка в частный дом ломятся с треском, а зачем — непонятно; то карманники с форточниками и быки с мокрушниками счеты сводят.
— Не живописуй, — вмешалась Эннина, верткая и чернявая. — Наше дело пока сторона. Здесь свои хозяева и порядки.
— Ладно, Эни и Дари, разговоры побоку. Решайте лучше, кто в моей опочивальне нынче дежурит, а то я дева боязливая.
Обе девушки переглянулись и хором прыснули.
— Ина Франка, вас опять чужие служанки в корсет засупонили?
— Угу, будь он неладен. Я в их театр ездила под видом семиюродной племянницы мастера Корнелия, нашего здешнего старшины. Ничего новинка, между прочим. Вот из-за нее меня и уделали, да так, что платье еще сняла, а зашнурована и поныне, словно башмак.
— Завели бы кавалера сервьенте: и приятно, и удобство.
— Девчонки, чем язвить, распутали бы шнуровку хоть в самом начале. Она же сзади, об узлы все ногти пообломаешь. А потом хоть до утренней зорьки наслаждайтесь серенадами!
Франка, в ночном халате и с подсвечником, пробиралась из общей дамской гардеробной к себе узким и темноватым коридором. Здесь она занимала две смежных комнатки: в той, что имела выход на галерею, только и стояло, что бюро в виде маленького столика с ящиками над ним, два кресла и ковер. В другой расположились осанистый книжный шкаф, пузатый, но полупустой комод и ложе под балдахином. Вроде бы не с чего и негде завестись привидениям и прочим неожиданностям, но…
Стоило ей закрыть за собою дверь, как изнутри до нее донесся вежливый баритон:
— Вот хорошо, что явились вы со свечой, Франка моя милая, а то скучно одному сумерничать.
— Отец Леонар! — восторженно возопила она, грохая шандал на столешницу. Лео весьма ловко подхватил его и утвердил перед собою.
— Ну, я, — он сидел, вытянув ноги, но тут из учтивости встал и поклонился, улыбаясь.
— Какими судьбами?
— Навестил с друзьями этот городок, и любопытно стало: свежие люди, к тому же мои единоверцы, католики… А зачем ломиться в запертые ворота, коли можно их обойти?
— Друзья-то где?
— С патрулями немного задрались.
— А, так то ваши орудовали… Вы догадались, что это я здесь гощу?
— Нет, что вы. Но сигая с крыши на крышу, я знал, что Божественное Провидение ведет меня в самую что ни на есть точку!
— Ах, папа Лео, папа Лео, — она, смеясь, ерошила его шевелюру, малость выгоревшую, чуть поредевшую. Он заметно возмужал, обвесился холодным и горячим оружием, провонял огненным зельем, но глаза оставались полудетскими: и такой же губошлеп, как и прежде! — Что с вами сделалось?