— Догадываетесь, где мы, Френсис? — негромко сказал Леонар. — Под самим Чертогом. Нижний ярус его подземелий.
Теперь мы стояли на круглой галерее, выточенной в камне совместными усилиями природы и человека. Низкий свод почти касался наших голов, примитивные деревянные опоры были подведены под него, и деревянная же решетка, по грудь взрослому человеку, отгораживала нас от зияющей внизу пропасти. А там, если нагнуться, отчего сразу начинали слезиться глаза — маслянисто темнело озеро.
— Успели увидеть створы на том берегу? — пояснял Леонар, оттаскивая меня к стене. — Это шлюзы, коих тут десятка два. Когда они начинают действовать, ров заполняется за считанные минуты, а ведь в подземных коридорах, подобных тому, в шахте, всё время горит огонь. Да что уж, тут хватило бы одного факела…
— Что это? — спросил я.
— Земляное масло, разумеется, — он удивленно на меня посмотрел. — Сырая нефть.
Да. Один факел, одна искра — и перед врагом вырастает стена пламени… Я содрогнулся.
— Всегда имеется риск, что огонь перекинется на озеро, и тогда… м-м… здешние обитатели попадут на сковородку. Но у них есть и защита от этого; что, впрочем, не вашего ума дело.
— Так «Эгле» повезет чистую нефть?
— С какой стати! Нет, наш груз будет меньше объемом и по-своему безопасней. Хотя и в эти обстоятельства вам лучше особо не вникать.
Мы вернулись тем же путем, каким пришли. Теперь нам отвели покои куда более роскошные: так же плотно завешанные коврами, как Идрисовы, и с тем же почти полным отсутствием мебели. Какие-то низкие столики, круглые, туго набитые подушки, брошенные на пол в кажущемся беспорядке, кувшины в нишах… После трапезы, не стоящей особого внимания, Франка деловито объявила:
— Идрис объявил мне, что после еды намеревается показать побратиму зрелище, более достойное воинов и рыцарей, чем предыдущее. Так что пойдемте, он ждет.
Мы, снова во главе с моим братцем и под конвоем его свиты, перешли в новое помещение, узкое, как барак, где не было уже ровным счетом ничего, кроме больших щитов на дальней стене.
— Я стану вторить, а ты размечай мне след, — приказал Идрис, слегка повернув голову к нашей госпоже. — Сумеешь?
Она кивнула.
Каждому из них вложили в левую руку пачку узких кинжальчиков с тяжелыми и длинными рукоятями. Франка, стоя почти рядом с Идрисом и чуть позади, метнула один из ножей в мишень: та отозвалась гулко, как барабан, орудие, войдя на половину своей длины, завибрировало. Тотчас же ответил доман: острие легло к острию, рукоять к рукояти. Еще пара. Еще. Часть его кинжалов упала вниз, чиркнув по ее снарядам; очевидно, это считалось не в зачет, потому что воины что-то бормотали, а он недовольно хмурился. Вообще-то вторил он с завидной точностью. Я был мастак в подобного рода состязаниях, хотя чаще судил, чем участвовал сам. Время от времени люди Идриса, пригнувшись, ныряли к щитам подобрать упавшие ножи, то ли для счета очков, то ли опасаясь нехватки метательных орудий. Ритм игры уже возник и теперь пошел убыстряться. Сначала Франка «вела» по кругу, потом вышла на спираль, потом, уже на другой мишени, дело у нее пошло вразброд — Идрис преследовал ее с неумолимой точностью.
— Хватит, — наконец, решил он. — Теперь пусть другие тебя ведут. Вторить сможешь?
— Навряд ли. Устала. Хотя…
Воин-стратен, который держал оставшиеся два кинжальчика, уже бросил один. Франка послала свой вдогон, не дожидаясь, пока первый нож вонзится в щит. Оба «жальца» достигли цели не просто в одно и то же время. Я свидетель — она упредила его на какую-то долю мгновенья.
— А еще? — азартно крикнул стратен, бросая свой последний снаряд.
Зачем Идрису понадобилось самому подходить к щиту — проверить точность попадания? Взять ножи с пола?
Но он стоял уже у стены, а кинжал его воина почему-то повело книзу. Я не успел подумать, не успел рассчитать — лишь бросился следом, еще в прыжке накрыл Идриса своим телом и придавил к земле. Орудие со смачным звуком вонзилось в край панели, пригвоздив к ней мою блузу вместе с кожей. Воин ахнул и пал на колени, закрыв лицо рукой.
Доман медленно высвободился.
— Идрис, ты… — позвал он. Я даже не понял сразу, что это он меня. Подскочил народ, меня отделили от стенки и стянули рубаху. Он коснулся обеими ладонями моего лица, провел по плечам и шее. Отдернул повлажневшие и липкие пальцы, вытер о свой бархатный халат — и внезапно поцеловал мою ранку.
— Когда-то именно этим скрепляли побратимство, — заключил он на самых музыкальных тонах своего необычайного голоса. — Но что за люди! Женщина семижды семь раз держала мою душу в своей руке и бросала, как ненужную безделку. А ты, мой брат поневоле, — ты подставляешь себя моей смерти!