— Не превозноси мои заслуги, — ответил я, зажимая рукой то место, где только что побывали его губы. — В тебе жизнь всех нас.
— О, ты единственный, кто не догадался о смысле моей игры. И Лев знал прекрасно. И красивая девушка с неутомимыми руками — ведь ты говорил мне еще тогда, Лев, что твоя подруга по скитаниям была дивно хороша собой? Любой из них двоих, даже из вас троих легко мог бы взять власть, убив моего верного Эргаша, а после того — увечного, который вынужден поддерживать свое влияние показными трюками.
Тут он, конечно, лукавил: ведь не один Эргаш был предан ему. Но…
Господи милосердый! Да как же я не догадался с первой же минуты, что он слеп, точно летучая мышь!
…Слепым он был, как говорили, от самого рождения и уж действительно как эта вечная жилица пещер. Летал по залам, переходам и закоулкам с отвагой зрячего, ориентируясь по малейшему звуку или шороху, по эху своего певучего голоса, что отдавался от стен, и с первого раза как бы вбирая в память незнакомые места. Эти умения с лихвой восполняли его телесный недостаток, а во всем прочем он возвышался над остальными. Катар, называл его Лео. Вернее, альбигоец, трубадур, поэт и музыкант. Его изустные творения, под которыми он не мог поставить свою подпись, ходили по всему Лэну и Степи, да и Эрку тоже, ибо сочинял он на всех четырех языках этой земли.
— Знаете, тезка, ведь и мою любимую «Зейнаб» он сложил! — как-то сказала госпожа Франка.
О том, как он умел своей мыслью одухотворять своих «верных», своими манерами очаровывать и влюблять в себя, своею стальной волей вязать всех и вся в неразрушимый узел — о том вскользь говорил Лео, которому, единственному из его приверженцев, удалось избегнуть чар. Да, с опасным человеком соединила меня судьба, дай бог чтобы мимолетно!
Обратно мы возвращались с несколько большей пышностью, чем шли туда. Привезли корабельных плотников и листовую медь (пробоина оказалась, по сути, пустяком и скорее предлогом для отлучки). К тому времени, когда нашему змею позолотили брюхо, явился караван, привезший тюки странной беловато-серебристой ткани. Один из сопровождающих попросил у гвардейца стопку водки, плеснул на край полотна, поднес огонь. Спирт разом вспыхнул, материя осталась невредимой и даже чуть посветлела.
— Асбест, — объяснили девушки. — Кое-кто в Эдине его не то что прясть, а и кружево из нити плести научился, но уж сие нам без надобности!
Еще позже и под сильной охраной пришли две крытые повозки, груженные бочонками, запеленутыми в ту же «асбестовую бумагу» (так ее называли, когда волокна не были скручены). Их бережно внесли на корабль, находящийся на плаву, вкатили в трюмные отсеки, расположенные в центре, поверху и понизу устелив их негорючей мануфактурой.
— А теперь помолимся Аллаху, чтобы на вас никто не напал, чтобы море было спокойным, а дно у берегов — чистым, — под конец сказали братья Зеркала. Совершили намаз и отбыли восвояси все, кроме одного.
— И мы с отцом Леонаром уезжаем, тезка, — вздохнула Франка. — Не хотите составить компанию для прогулки по горам и долам — рука у вас на диво легкая? Тем более, Ибраим Смит и без вас управляется.
Но я отказался: хватит, погулял от корабля довольно! И что это за груз такой?
Его гэдойнская светлость поджидал в порту «Эгле», можно сказать, в одиночку: двое его офицеров-гвардейцев из самых доверенных — и всё. С самой печальной миной выслушав мой отчет о происшедшем, вдруг предложил:
— Хотите, кэп Роувер? Снимем с «масла» пробу.
Пошли мы двое, офицеры и тот чужеземец, который с нами прибыл. Снадобье, помещенное в малый шаровидный сосуд из глины, нес он. В пустынном месте за городом, между узкой полосой леса и морем, герцогские люди отыскали клочок бесплодной, каменистой земли. Мастер взял шарик щипцами и бросил на булыжник поодаль от себя. Сосуд разбился, и его обломки вспыхнули полупрозрачным, слегка зеленоватым пламенем. Пламя горело около четверти часа: когда оно угасло и мы подошли ближе, всё вокруг него было черно и хрупко, а камень расплавился и застыл потеками.
— Если захотите быстро и верно, придется поджечь, — равнодушно пояснил тюрок на своем странном жаргоне.
— Да… Вот что, капитан, не будем рассказывать ее светлости, когда она возвратится, что за дьявола она выкупила из ада, — с наимягчайшей интонацией попросил меня господин Даниэль.»