— Вот вам и нодья, Левушка. Скоро и до рубашки можно будет разоблачиться, и почивать в уюте, как в своем дому, только вставай иногда подвинуть стволы вершинками друг к другу. Лузан разве только наденьте, чтобы шальным угольком не прижгло, — Франка вытащила из его сумы холщовый балахон с куколем, придирчиво осмотрела. По всему лузану — а он доходит до бедер — идут карманы или «пазухи», чтобы класть убитую на охоте дичину и вообще всё, что попадется на дороге, — а отец Лео явно злоупотреблял последним.
— Ого, и всё это роскошество на одну ночь?
— А чего, лесу у нас много, аж селиться негде, — промолвил тот из мужиков, что казался помоложе.
Ночью, поев и угревшись, Лео и Франка беседовали перед тем, как заснуть.
— Девы у Юмалы красивые, статные, я перед ними малявка. Отцова склавская кровь сказалась.
— Ну и поглядим. Сколько я их перевидал за время скитаний! Скольких поцеловал в щечку, скольких замуж выдал!
— Отец мой, и неужели в вас от того ни одна жилочка не дрогнула, ни одна кровиночка не шелохнулась?
— Не изображайте бесенка-искусителя. Вам ничуть не идет.
— Что вы, это моя вторая профессия — искушать. Первая — вынюхивать. Эй, папочка, почему ответа не слышно?
— Видите, Франка моя милая. Мы ведь много в жизни встречаем красивого, — сказал он серьезно. — Девушки и юноши. Деревья и звезды. Звери и цветы луговые. Ну почему человек непременно должен ко всей этой красоте вожделеть? Желать ее захватить, заграбастать, прибрать к лапам? Почему нельзя просто ей любоваться?
Он повернулся к ней, умащиваясь поуютней. Помолчал.
— А то вот еще эта нодья, к примеру. Ваши мужики, уж наверное, не самые худые деревья в лесу выбрали. И лося добывают не самого тощего, и лису не пооблезлее, а попышней. Так?
— Вот за такие разговоры вытолкать бы вас с теплого места — ночуйте себе в сугробе, — добродушно проворчала Франка. — Да жалко: свыклась, что вы целую ночь напролет над ухом сопите.
На вторые сутки, ближе к вечеру, они добрались до той лесной деревни, куда стремили их уставшие ноги. Здесь их, первым делом, встретил деловитый псиный перебрёх. «С утра спозаранку — собачья перебранка», как у нас говорят, — ворчала Франка. — И тогда уж вплоть до глубокой ночи не умолкнут».
Жилось тут, видимо, привольно — дома разбежались по лесу и уперлись низко сидящими крышами в снег, да и народ без дела кучно не собирался: пока шествовали по главной улице, вернее, по самой торной и прямой дороге от двора ко двору, от усадьбы к усадьбе, поздоровались едва с четырьмя-пятью пожилыми старцами. Зато в «женском доме», как назвала его Франка, сразу же насели на них с Лео проворные старухи, потащили кормиться и баниться, и чаи с медом гонять, и, наконец, сытых, розовых и вконец сомлевших — на покой.
Франка была тут явно своя, все ее узнавали и именовали не звонкой гэдойнской кличкой, а мягко: Катерина, Катинка, Кати. Поэтому пихать их обоих в одну конурку не стали. Леонара уложили в «мужском доме» (то ли гостиница, то ли кордегардия, сонно подумал он, кругом широкие лавки, а над ними мечи, копья и древнего образца щиты в рост человека). Ее оставили у себя старшие старицы. Встретились они только за утренней трапезой: услужать ей по причине отсутствия близ Кати мужа или хотя бы дружка было, кроме Лео, вроде и некому. Услужение это заключалось в том, чтобы таскать даме сердца мясо из общего чугуна и класть на толстенный ломоть черного хлеба, служащего одновременно тарелкой и закуской, при помощи ножа, что работал вилкой, тесаком и зубочисткой сразу.
— У моего батюшки хозяйство не в пример богаче, — Франка-Кати запустила круглую деревянную ложку в мису с варевом, для супа, на взгляд Лео, слишком густым, для жаркого — мокрым, и зачерпнула жижи. — По отдельной посуде на пару едоков, а не на весь стол одна-одинешенька, как здесь.
— Ну, ведь тут и не семь мелких семей за столом, а одна большая, — ответил он.
В самом деле, хоть и были в каждом доме и тын, и хлев, и банька, и сеновал, и отдельная пристройка для гостей и прохожих человеков, но не только ели все, и работали, и детей нянчили — даже на кулачках переведаться ходили всей артелью: деревня на деревню. Особенно занимало отца Лео то, что и молодые, и старые жили в своем углу, но вроде как на поместье у неведомого, но почитаемого хозяина.