Вторая новость. Оказывается, и он, и Ноэминь откуда-то знают нашего отца Леонара, неудавшегося иезуита и духовника на все руки. Более того: иудеечка смотрит на него так же алчно, как Яхья на герцогиню. Я-то еще попервоначалу изумлялся, как же наш Лев терпит около себя двоих юных нехристей! А это он себе жизнь рядом с Ноэми облегчал…
Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что он, не в пример иным нашим пасторам, не только веротерпим, но и по-своему (на простонародный манер) учтив и даже довольно умен. Я постоянно натыкался на него в закоулках герцогской великой барахолки, пока не обнаружил, что он здесь и живет. Видимо, атмосфера дома госпожи Франки была для него слишком пряной, а отделиться не было денег. И вот он наперегонки со мною и господином Даниэлем изучал его имущество: то перебирал ссохшиеся кожаные узлы перуанских кипу, то оглаживал толстыми своими пальцами полированное золото египетских статуэток, то подносил к глазам обрывки пергаментов. Постепенно мы трое сдружились, но особым образом: спорили до умопомрачения, особенно я и Лео.
— Ваша невинная протестантская мордашка вызывает у меня усиленное мыслеотделение, — ухмылялся он, бывало. — Вы закольцевали себя парой-тройкой религиозных прописей и даже не понимаете, что и живы-то противоборством с папистами. А мы хитры и непрестанно обновляемся за счет ваших идей.
— Если не сжигаете тех, кто их проповедует, — парировал я.
— Ну, Кальвин был и сам куда как горазд зажигать костры. Вы козырнете Яном Гусом — мы вам под нос Мигеля Сервета. А что проку? Гнусно и то, и другое в равной мере.
— Но религиозные войны ведете в основном вы, католики, — отбивался я.
— Скажете тоже. Государи, вот кто их развязывает — и заканчивает захватом чужих территорий. Чистейшие политические амбиции под жиденьким религиозным соусом. Когда людям становится интересен Бог иноверца, а не его владения, этот интерес бескорыстен, молодой человек.
Я обиделся (он меня старше года на два ото силы).
— А что такое тогда ересь, против которой сражаются католики, если не чуждые им представления о вере?
— Чуждые им представления о человеческом достоинстве и о земном устроении. Некто ухватил клочок Великого Откровения, какой ему приглянулся, сделал себе стяг и размахивает им, будто ему дана вся совокупность великого Знания. И еще других понуждает с ним соглашаться, а главное — пытается среди этих других воплотить свой идеал Господня Царства. Поверьте мне, самый основополагающий и самый страшный вид ереси — деятельная. Попытка создать новый рай на Земле, вопреки словам Христовым, что Его царство не от мира сего.
— Почему? Разве не естественно для человека бороться с несправедливостью и неправедностью и разве воплощение Царства Божия — не апофеоз этого сражения?
Он уселся поудобнее и начал рассуждать:
— Видите ли, юноша (ох, опять!), христианский способ ведения хозяйства при всей чистоте тех, кто ему следует, не очень плодоносен. Чтобы вчерашний раб, нынешний раб по складу духа своего — усердно трудился, нужно стрекало, а его-то прежде всего и удаляют при устройстве таких коммун, городских и деревенских. Народец же подбирается в них хотя и праведный, но не чересчур благой: в такие места стекаются обиженные, беглые, бунтари и исступленные искатели правды, которые насиделись по тюрьмам. Словом, бродильное начало. И вот тогда либо вместо естественной погонялки, желудочного интереса, — главарю или религиозному вождю приходится выдумывать что-то карательное, либо начинается грабеж соседей под любым предлогом: что они завоеватели и угнетатели… сами еретики… крестятся не через то плечо… под носом не кругло… И вот вам, пожалуйста, разгул страстей, который, слава Богу, если вскоре оборачивается против тех, кто его развязал. И ведь так всегда: война с земным во имя Неба, с реально воплотившимся во имя красивой идеи и хула на мир, который, как-никак, есть творение Божье, — вечно рождает ненависть к тому мироустройству, которое ныне поддерживает жизнь людей в государстве, и причем сносно поддерживает, хотя и не слишком-то праведно.
— Откуда вы всё это знаете?
Он снова хмыкнул и растянул рот в улыбке до ушей.
— А по кипу прочел. Знаете, мой ангельчик, в древнем государстве инков ого-го когда еще додумались до того, что труд есть земное божество. Сам их Инка, верховный правитель, в поле пахал — правда, один-единственный раз в году и в качестве особого праздника. Всё их общество как бы разыгрывало грандиозный и бесконечный спектакль с отлаженными ролями. Человеку изначально доставалась некая ступень на лестнице, и если он с нее не сходил, он мог быть спокоен за свое будущее и за то, что Белые Инки обеспечат его дряхлость. Люди возделывали поля, ткали шерсть маленьких безгорбых верблюдов, плавили золото, приручали орлов — торить путь огромным воздушным змеям, на которых перевозили груз. В армии они собирались лишь затем, чтобы возводить величественные храмы, которые служили им и «летописью в камне». И так шло столетиями, однообразно и точно, как Нюрнбергские часы.