История первая
МАРТ
Самый конец месяца. Окончание долгого великопостного времени. В Пальмовое воскресенье гэдойнский люд вдоволь находился по улицам и намахался вербными веточками, на которых уже местами проклюнулись желтые цыплятки, а некоторые — и замурзанными веерами одомашненных пальм, что подарил знакомый матрос или боцман. В последнюю, Страстную пятницу перед самым главным воскресеньем в году посидели в унынии дома или в мастерской — а в субботу бегом побежали в храм святить корзинки, корзиночки и корзинищи со сдобным пасхальным хлебом и крутыми яйцами, скромно прикрытые сверху кружевными салфеточками, полотенчиками и скатертями. Многие остались в церкви на ночь — и вот оно! Звонят пополуночи весенние колокола обновленного мира, вновь обретшего Бога, раскачивая вокруг себя легкий душистый воздух, прогоняют тьму пением, и огнем свечей, и яркими, насушенными с лета розовыми лепестками, которые бросают поверх снега — всем, что колышется, искрится, цветет вокруг в унисон с колоколами. Из кирпичной громады, похожей на покрытую резьбой скалу, выносят хоругви с ликами святых и балдахин, под которым шествует сам архиепископ со святыми дарами, кружевные рукава, которыми он ухватил сосуд в виде солнышка на ножке, свисают до колен, а вокруг клирики в белом, епископы в лиловом, монахи в черном, и толпящийся вокруг народ воочию зрит, сколь много у него пастухов.
Утреннее шествие еще веселей и ярче. А днем — все за столы, отъедаться, все на двор — ликовать, и целоваться — Христос воскрес! — и меряться молодой силою.
И только двое уже сбежали в лес.
— Вот и чудесно, — говорит Франка, распахивая свой замшевый плащ. — Все в корыте увязли или на улицах грязь развозят, а что настоящий праздник здесь — и не чуют.
В городе и правда грязь, но веселая: месить ее своими лучшими башмаками, спускать лужи наперерез богато одетым прохожим и бросаться друг в друга обтаявшими сосульками. А здесь бурливые ручьи бегут под белыми, хоть уже и огрузневшими снегами и пахнет освобождающейся, пока еще нетронутой землей в проталинах. Весна — заиграй овражки, звон капели и щебет птиц, шалых от любви и жаркости бело-желтого солнца.
— Одно плохо: что в сапогах, что без них — одинаково по мокру идешь, — вздыхает Франка. — А ты, Яхья, не набрал еще?
Он понимает одновременно два разных смысла.
— У меня ноги и впрямь влажные, но мы уже скоро дойдем до главного места. Целые тысячи первоцветов, вот правда истинная! Я чуть заблудился из-за того, что вы собирали цветочки по одному.
— Так по одному интереснее, мальчик мой. А когда много — это для любования.
Яхья и смущен, и горд несказанно: он один сегодня телохранитель ее светлой светлости!
— Я не мальчик, инэни Франка, — слегка обиженно замечает он. — Между нами разница в семь лет, самая лучшая для супругов.
— Ну да, если это между мужем и женой, а не в обратную сторону, — смеется она.
— Мужем… Зачем вам было с ним венчаться. Уезжаете, приезжаете, а всё равно живете порознь, — ворчит он.
— Наши горожане обыкновенно спрашивают — не зачем обвенчались, а почему разошлись. Что он женился на большом приданом, это для них уже не повод для сплетен. Ты, похоже, задал один вопрос, а ответ получить желал бы на другой. Так?
Он нерешительно кивает.
— Эркский народ чадолюбив, жены его плодовиты, а дети — зримое воплощение благодати, — как бы про себя говорит она. — Но когда детей нет год, два, три… Начинают винить жену или клепать на мужа. Ну, а если нет сожительства, нет и разговора. Понимаешь?
— Франка, — он сорвал зеленую кисточку с конца еловой ветки, прикусил зубами. — Даниэлю, может быть, и нужны были твои деньги, но ведь тебе его титул оказался ни к чему. Ты вот всё числишь меня в своих «детях сердца», а я уже почти мужчина. И я шах по праву и стану настоящим шахом, если захочет Аллах и ты, моя госпожа.
— Станешь. Может быть, зря ты ушел со мной, надо было отдать… — она запнулась, — искать твоего отца.
— Не зря. Я ведь с тобой ушел, Франка. И к тебе.
Они стоят на краю проталины, на границе белого и темного, взявшись за руки. Солнце танцует и смеется в небе, в глазах Франки-Катарины; ярких и сейчас почти синих.
— Ты не поверишь, Яхья, если я скажу, что стара для тебя?
— Не поверю. Красивее тебя нет на свете, да я и твоей красоты не вижу, когда ты рядом. Ты — это всё в мире. Франка! Ваш папа всех католиков дает развод, когда нет брака и нет детей. А твой Бог разве такой злой и строгий, что не допустит счастья для нас?
— Ох, Яхья сынок. Да не в том дело. Разве я могу выйти замуж за всех, кто меня любит?