Где-то за кулисами огромной сцены бедного Яхью выводят из ратуши. Там, помимо прочего, есть и камеры: под помещением кордегардии. Вот его уже видно неподалеку от входа на площадь. Тонкая фигурка в фиолетовом бархате — знак траура — стройно и чинно выступает между двух стражников с топориками на плечах. Похоже, мальчик изготовился с надлежащим достоинством исполнить роль Святого Себастьяна или дикаря из Вест-Индии, поставленного к столбу пыток. Руки его связаны впереди шнуром — нетуго и явно напоказ: даже я понимаю, что сбросить это кольцо и нырнуть в толпу — легче легкого. Люди расступятся и его примут, а искать — искать не будет никто. Вот только он потеряет имя, не говоря уж о репутации…
Процессия неторопливо подвигается вперед. Яхья еще может прилюдно покаяться, исповедать свою вину, как здесь говорят и, возможно, ожидают: не поэтому ли здесь поп? Попросит пощады — и получит, отведут назад в его тюрьму, довольно чистенькую, как всё и вся в Гэдойне. Отсидит сколько-нисколько — а дальше что? Так и будет ходить с нестертым клеймом сопляка и задиры, которому не хватает духа ответить за свои глупости, как подобает мужчине.
Ну вот, они и дошли наконец. Яхья подходит к стене и опирается на нее лопатками, а лучники изготовились и тянут тетиву. Сейчас офицер махнет платком, и…
И вдруг Ноэминь, которая до того пряталась в кучке Франкиных дам, раздвигает их руками и выходит на линию… рампы: вся в бледно-желтом, как незрелый лимон, и от этого еще более темнокожая, она со всхлипом сдирает с волос покрывало и, перекинув его через руку, лезет прямо на помост. Никто ей не помогает, хотя и мешать не пробует: ошалели от изумления. Подходит к Яхье и протягивает покрывало ему. Тот, естественно, принимает его на руки, как полотенце, и даже пытается промокнуть им влагу, обильно струящуюся из ее глаз и носика. Но она резко отстраняется и громко, со стыдом и отчаянием произносит:
— Я беру его в мужья.
Господи Боже! Откуда, из какого протертого до дыр и зачитанного мышами рыцарского романа позаимствовала она этот обычай, любимый Европой, но в законническом Динане могущий вызвать только ухмылку? И тем не менее, всё прекрасно ей сходит! Народ с облегчением принимает эту куртуазную импровизацию за «глас Божий», Напряжение взрывается смехом, радостными воплями и поощрительными возгласами.
Госпожа Франка вполоборота говорит что-то мужу на ухо. Стагирит приветственно машет здоровой рукой. В народе девы из леса там и сям братаются с городскими юношами…
Некий эрудит, пробуя перекричать толпу, громогласно требует:
— Венчаться-то здесь и сию минуту полагается! А ну давай всё делать как по-писаному!
Спрашивается, ну можно ли иначе и более споро оженить мусульманина на иудейке, кроме как окрестив их с маху в католичество? И вот здесь оказывается как нельзя более кстати наш епископ Селетского диоцеза, словно других исправных попов нету во всей округе. Правда, за церковной утварью, вином и облатками приходится сгонять в ближайшую церковку, что, похоже, указывает на некий не предвиденный им поворот событий.
Во время крестильной церемонии оба стоят чинно и даже отвечают на вопросы Леонара без подсказки крестных отца и матери (их наугад вытянули из гурьбы желающих). Видно, поднаторели под христианской опекой. Правда, Яхья чуть вздрагивает и меняется в лице, когда холодная вода из серебряного — то ли молочника, то ли леечки, не знаю, как этот сосуд у них именуется — льется ему на темя и лоб. Я слышу имена: Яхья и Мариам, Джон и Мэри, Иоанн да Марья. Тут же, почти без передышки, чтобы не успели набраться грехов, — начинается другой обряд: им вкладывают в рот по облатке, увещевают, читают проповедь, а потом вопрошают: хочешь ты его (ее) в жены (в мужья)? Ответ ясен. Они благопристойно целуются. Щеки нескладной утицы одеваются румянцем, потупленные глаза блестят. И тут я наконец понимаю, что весь фарс крутили почти что целиком ради нее! Что эти трое — Франка, Даниэль и Леонар — одним махом разрубили все завязавшиеся узлы: Франка — Яхья, Лео — Ноэми, Яхья — его ущемленная совесть, Стагирит — его молодой лорд…
И связали новый — крепко и туго-натуго.
— Поскольку ты, сынок Яхья, обретаешь в наиполнейшем смысле слова новую жизнь, — сварливо и благодушно говорит герцог, — а ты, Ноэми-Мариам, в придачу еще и красивого мужа, мы не обязаны тратиться на свадебный подарок.
— Но приданое моя дочь, разумеется, получит, — вмешивается Франка, улыбаясь со своего тронного возвышения. — А пока возьми вот это!