Подружка невесты (тоже спешно завербовали) подает роскошный — точь-в-точь кочан брюссельской капусты! — свадебный букет, и герцогиня обвивает его своими голубыми жемчугами, сняв их с шеи.
Тут, понятно, начинаются прилюдные и многосторонние целования и обнимания, «принесите, — как у них говорят, — друг другу приветствие мира», шуточки, песенки… Да уж, удрать отсюда оказалось посложнее, чем из зала суда!
Следующие две недели протекли без значительных событий, разве что вернулся из внеочередного загула хозяйкин рыжий кот. От любовных передряг он отощал, спал с морды и сменил масть на серо-буро-грязную. Хозяйка, ахая и причитая, вымыла его серым мылом (он жутко вопил и царапался), закатала, не без моей помощи, в исподнее своего покойного сожителя, чтобы шерсть хоть немного промокнулась, и только потом ткнула его носом в миску с наилучшей отварной треской.
По истечении сего времени герцогская чета устроила сэру Джейкобу пышные проводы. На этот раз меня не звали, я сам пригласился: все равно заняться было нечем.
В дальнем конце главной залы ратуши на ступенчатых пирамидах стояли два сиденья с высокими готическими спинками. Даниэль был окружен гвардейцами-мужчинами, Франка — женщинами. Среди первых выделялся новоиспеченный христианин и молодожен Яхья-Иоанн в самой богатой своей тафье, при шпаге и с крестиком, поблескивающим в вырезе кружевной сорочки. Счастливые и жаждущие глаза его были устремлены напротив. Там на ступенях у ног герцогини расселись ее прелестные девы, распустив цветные юбки и распушив перышки. Немало среди них было незнакомых мне лиц, видно, опять пополнение. На самом верху, у подножия, стояла скамеечка для то ли первой статс-дамы, то ли просто новой любимицы.
Впервые мне пришло на ум, что веселая властность, с недавних пор присущая нашей герцогине, ее старит. И как ей удалось залучить в свою свиту такой перл изящества? Каштановые локоны, забранные в тончайшую золотую сетку по старинной моде; искрящиеся восторгом и любовью темные глаза; нос с изысканной горбинкой; алые губы, точно припухшие от поцелуев, чуть великоватые для аристократически утонченного лица…
И снова меня осенило, разумеется. Ноэминь! То есть Мариам, конечно. Да по одному дареному голубому жемчугу на шейке можно было догадаться. Любопытно, много ли имел наш Яхья с этого волшебного превращения или его так же обвели вокруг пальца и поддели на крючок, как и меня в некую приснопамятную ночь?
И везде: в улыбках сэра Джейкоба и отца Леонара, в вольных манерах гвардейцев, в разговоре сановников, купцов, горожан всех рангов — царило благодушие и благорастворение воздухов. Сказочная пастораль на лужайке посреди барашков, жующих словесную травку.
Не уверен, были ли они все в восторге от лицезрения молодых супругов, но я… Постоял немного для приличия — и снова удалился. Похоже, это переросло у меня в привычку.»
Отец Леонар. Медитация
«И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее: она будет поражать тебе голову…»
«Во всех смыслах неточно. Не голову — палубу. Ибо на исходе этого гремучего и победного лета наш крылатый змееныш снова прикинулся прогулочной яхтой. Я пошил себе робу и склепал штаны из парусины, крашенной индиго, и на правах старого разбой… духовного отца учу прекрасных дочерей Юмалы карабкаться по вантам. Последние куда более приспособлены для лазанья, чем лэнские горы. Впрочем, и здешние мои ученицы ловки как белки, хоть вниз головой слезут, особенно наша инэни Франциска-Катарина. О ней я в свое время чего-то не додумал.
Все ее девицы, особенно новейшего привоза, одеты настолько прочной и блестящей скорлупой, что ее содержимое нимало не трогает мою плоть и не волнует моей застоялой мужественности. У Франки выучка совершеннее и скорлупа потаеннее — право, я бы поддался соблазну, если бы она не была со мною так открыта и бесхитростна.
Бесхитростна? Как у всех истинных женщин, у нее душа кошки. И это кошачество тоже, как и сама Кати, имеет три уровня. Первый: шаловливость, беспечность, раскованность игры и выпускание коготков. Кати — Дразнящая, как тут называют молодую женщину, испытывающую противоположный пол, так сказать, на прочность. Но при всем этом она светла и чиста, как солнечный луч, что пронизывает алтарный витраж и делает краски яркими и насыщенными.
Второй уровень. Потаенная гордость и безумное самолюбие. Скрытность, в которой ее архитрудно уличить. «Не желаю никому быть в тягость и никому — навязываться с нежностями», — говорит она мне. «И мужу?» — спрашиваю я. «Тем более мужу, падре», — отвечает она почти шутливо.