— Ой, да сегодня же «день отдушины»! — осенило вдруг Ноэминь.
— Ты про что? — покосился на нее Яхья.
— Иначе — пятница, базарный день, — пояснил отец Леонар. — Прозван по еврейской букве, она же цифра пять. Завтра тут совместный праздник Божий: у кого обедня вечером, у кого пасторская проповедь, а кто по второму разу в мечеть отправится. Так хитро подладились, чтобы побороть соблазн сунуть нос в соседскую конфессию. Сплошное соревновательство в вере! А наживой заниматься будет вроде и неуместно.
— Отче, вы долго в Лэне жили? — поинтересовалась Франка.
— Месяца три. А что?
— Да ничего, в общем. Умный вы человек, всё с лету берете.
И вот они вступили в маленький укрепленный городок с церковью посреди довольно обширного ровного места, ратушей и жиденькими торговыми рядами.
Здесь был не просто пятничный рынок: весь город был торжищем. Попадалось всякое. Кто по дешевке сбывал серебряные блюда, кубки, футляры, нечто скрученное и сплющенное: это было добыто честным грабежом или составляло трудовую долю военной десятины. Кто вытащил из дому последний скарб — надбитый горшок, домотканый половик и скамью с хилой ножкой. Стопками лежала одежда, новая и истрепанная, с вотканной золотой нитью или вся в заплатах. Один чудак разложил на рядне фолианты — чуть обгорелые по краям, покоробленные, с дырами в тех местах, где переплет украшали некогда медные уголки. Леонар потянул туда всю компанию, как мощный пес, учуявший лакомый кусок — своего хилого владельца. Было тут и насущное: редко и скудно торговали едой, с чувством собственного достоинства — оружием (сам добыл, с бою!), втихомолку, обиняком предлагали пленных. Эти торговцы бросали на наших путешественников взгляды, от которых Франка поджимала губы, а шахские жены глубже зарывались в покрывала.
— Эй, хозяин! — потянул священника за рукав дородный, богато одетый мужчина, судя по внешности, из тех христиан, кто испросил у Бога позволения давать деньги в рост и наживаться на перекупке. — Не уступишь ли своих баб гуртом?
Леонар хотел было выругаться на эту полушутку и объяснить таким образом, что они не продажные, но как-то непроизвольно ляпнул:
— Посредников просим не беспокоиться!
— И верно, падре, — хитро прошептала Франка. — Почему бы вам самому не заняться… э… работорговлей? Место благоприятствует, голос у вас зычный, а им хуже не сделаем. Чем скорей продадим, тем быстрее наедятся. Большой Базар, я же говорю!
Они переглянулись, нечто друг о друге соображая. Глаза Франки смеялись, но в тоне была властность. Леонар как-то сразу понял все, как здесь говорят, до нитки и лишь вздохнул с сокрушением:
— Вы имеете в виду…
— Имею, имею. Яхья! У тебя сабля, вон, становись на пятачок и охраняй его. Тетушка, соблюдай своих овечек, чтобы на вкус не пробовали, а только на глазок! Падре, валяйте, только нас с Ноэми не заложите с разбегу. Ну, женщины, какая из вас самая храбрая и самая голодная? Покрывало-то распахни, не смущайся — эй, но только не во всю ширь!
— А вот кому Сафию, жену красивую, служанку искусную, — забасил священник, неожиданно для себя поигрывая голосом и шельмовски поводя очами. — Дешево! Везде три сотни монет — у меня одна. Кругом забитые и робкие, у меня веселая. Только чтоб перекупщики — не подходи, у меня на вас нюх!
Народ оборачивался, смеялся, подбирался ближе к бесплатной потехе, так что Яхья шипел и размахивал саблей в ножнах.
Молодой, смазливый христианин-полукровка протолкнулся поближе, спросил:
— А покреститься она захочет?
— Только ин окказио брачного союза, — с важной миной произнес Леонар и подмигнул Сафии. Та стыдливо потупилась, стрельнув глазами навскидку.
— Союза… а? — юноша покачал головой, но вдруг улыбнулся, отцепил кошель от пояса и подал Леонару. — Считай, там даже больше.
Тот подтолкнул к молодцу «покупку» и, не открывая кошелька, сунул ей в руку.
— Вот, держи: это если твой властелин тебя со свадьбой надует или сама уйти захочешь. У меня с гарантией, как в лучших торговых домах!
Все ахнули. А он подтянул к себе другую женщину.
— Это у нас Файруза. Ну смотри, дитя, кого из гяуров для себя хочешь… на тех же условиях? А вот она — Айсулу. Не так молода, но всех умней, благонравней и нежнее, будет заботливой матерью твоим детям. Такой и две сотни дать не грех.
В гвалте, что поднялся вокруг, пожилой тюрок-ремесленник вполголоса переговаривался со старшей женой:
— Я вдовец, у меня трое мальчишек мал-мала меньше, чужую и наемную женщину в дом брать неохота. Дочери у меня взрослые, но в дальних краях, тоже небось эдак вдовеют. С хозяйством сам ковыряюсь да престарелая матушка моя. От этого ремесло почти что встало. Ты сумеешь кухарить да нянчить?