Молодожен, не успевши дом обогреть и молодую жену приветить, уехал снова в Эрк и опять с поездом, но много меньше, зато стражи еще больше захватил. А мне без него что делать? Хозяйство само по себе катится. Знай наряжайся и садись к окну, пусть горожане любуются, какая у бургомистра женка баская. Так ведь мне, мастерице и игрунье, оно скучно. И так вышло, что сидела я больше с книгой. Оттуда и проистекло все дальнейшее.
Наконец, возвернулся мой богоданный. Доволен! Я, говорит, на твое приданое себе герцогский титул купил, так что мы оба теперь светлости!
— Зачем? — спрашиваю. Умнее ничего в голову не пришло.
— Как зачем? Договор с твоим отцом и вашими старцами и старицами выполняю. Меха твои, да лен в трубах, да янтарь и иное прочее по всей Лесной Земле собирались, чтобы мне их в золото и серебро превратить и ее, эту землю, купить у короля.
— Так мы что же, крепостные твои получаемся? (Ха! Я себя тогда больше лесовичкой понимала, чем горожанкой и мужниной половиной, да и теперь тако же.)
— Нет, — отвечает. И тут я впервые услышала его любимое присловье, да еще полностью. — Убить человека дороже, чем купить, купить трудней, чем взять по доброму согласию, а держать в рабстве накладнее, чем отдать ему его волю и с ним торговать.
— Мы ведь и были вольные!
— Не вольные, как мой город, а королевские. Так?
— Ну, так.
— А Гэдойн — вольный, потому что силком выкупился у Лорда. Тот ведь не отпустил бы его от себя ни за какие посулы, если бы не обычай всей нашей земли. И стал наш город свой собственный, а эту честь нести непросто: только ты сам за себя в ответе, а больше никто. Поэтому и государь динанский не имел права отпустить лес от себя, как бы ему солоно от вас не приходилось: только отдать в хорошие, верные руки.
— А у тебя руки верные? — спрашиваю я.
— Надеюсь. Потому что придется мне теперь их к тому прилагать, чтобы дом содержать и жену кормить. Я ведь и все свои личные капиталы вложил в общее с Лесом дело, в будущие поставки леса круглого и пиленого, меда, воска и пушнины… Чтобы не хищничали второпях. Вот и будем отныне роскошествовать на мое бургомистерское жалованье, пока деньги обернутся. Я уж и слуг почти всех рассчитал, и драгоценности свои и твои заложил.
— Ладно уж, — смеюсь. — Платье подвенечное оставил хоть?
— Конечно. И то самое, с юбкой коробом, тоже.
Вот так и заделалась я хозяйкой герцогского замка! Полы драить, медяшку начищать, закупать съестное, штопать, чинить, собак кормить. Спасибо, мой умник повариху оставил и прачка была хотя и приходящая, но отличная.
А года через три, когда и деньги пришли, и удача в делах необычайная — нет детей. Я из плодоносного рода, а наши деревенские бабы ребят своих вообще на дюжины считают. Вот муж и надумал нам разойтись, чтобы дурная слава на меня не пала. В Лесу с этим просто: без ребятенка ты хоть и венчана, а не жена, так, полужёнка, к которой ночью в окошко шастают. Ну, а в Гэдойне все считали, что он о своей репутации заботится: выдохся в зрелые лета. Уже позже мусульманский лекарь ужасался: какое там плодоносный род, девочкой узкобедрой как была, так и осталась, натура твоя родов не вынесет. Но вот бабо Мара об ином обмолвилась. То не твоя натура, говорит, а вся живая натура, всё низшее Равновесие препятствует, ибо дитяти твоего устрашилось. Он себя над ним как есть поставит… Непонятно, правда?
Тогда же сразу, как муж меня отпустил и построил мне дом, пошла я к доманам и легену Юмалы и сказала им всем в сердцах: «У меня нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер, ни супруга любимого — прежде дела.»
— Да. Вот, значит, с каких пор вы за Смуглянкой числитесь.
— Смуглянкой? Ах, это вы так Золотую Богиню прозвали. Надо же! Нет, к Богине Равновесия не мы приходим: она сама зовет. Ее люди говорят: «Ты нам пригодна» — и всё. Бывает это лет с десяти-двенадцати. Но тогда, после моего крепкого слова, стали меня поневоле учить по-особому, благо я к тому времени многого начиталась, и испытывать на зрелость и стойкость.
Снова Франка-Танеис
«Я катастрофически не умею врать. Но поскольку человеку свойственно воспринимать изо всего, что ему говорят, лишь то, что он сам хочет услышать, — врать за меня будут другие. Себе самим.