Я знал: Яхья. Он, конечно, самую малость заважничал и приосанился. В его положении свободно могло выйти так, что он сделался бы белой вороной и для тех, и для этих. Однако же не вышло. Как будто прежняя гэдойнская веротерпимость светлым облаком перенеслась и накрыла собой Дивэйн.
— Христианская община у нас богатая, — продолжал тем временем кузен.
— Христианская? Кальвинистская, что ли?
— Всякая. И мы, и римские католики, и даже не пойму, кто еще — эмигранты понаехали из-за моря, лесные люди подселились на окраине, эдинское арийское землячество — у них Сущий называется… ф-фу… Ехува-Дэви, хотя Сын, как и надобно, Исус-Мессия. Совместные молебствия устраиваем. Забавно бывает полюбоваться, как нашего пастора в алтаре окуривают кадильным дымом или архиепископа обставляют пряными сандаловыми свечечками. Католиков, кстати, у нас немного, поэтому пышность убранства сводится к двум-трем статуям или картинам. Но зато кресты! Посмотри на этот.
Широкое буковое распятие было насквозь проточено кружевом. Христос стоял как бы посреди виноградника, обращаясь сам в лозу, увешанную тяжелыми гроздьями, а у подножия горделивый лев возлежал рядом с круторогим архаром.
— Я себе такое же, только побольше и из мрамора, заказал на фамильную усыпальницу, — продолжил Вулф.
— Уже о смерти думаешь?
— Куда от нее, стервы, денешься! Время такое, зыбкое. То блуд войны, то блуд мысли… А род остается родом, и я хочу быть в этой земле. Я посажу в нее свое родословное древо! Роуверы Дивэйнские. Ничего звучит, а?
Отец Леонар в походной бурой рясе, Кати и бабо Мара в длинных белых рубахах распояской и наплечных склавских ожерельях осторожно спускались вниз по склону. Камешки и щебень то и дело срывались из-под мягких чарков, похожих на толстые носки из выворотной кожи, и слетали вниз, волоча за собой длинные струйки пыли. Там, на склоне холма, был старый цирк, похожий отсюда на позеленевшую, в пятнах окиси, старинную монету. Сквозь выщербленные ступени прорастала жухлая трава, обнажившуюся кое-где почву затягивали жесткие побеги с тускло-желтыми чешуйками листьев. Здесь было совсем тихо, только ветер пел что-то заунывное себе под нос, просачиваясь через обломки скал, и яркая звезда трепетала, чуть звеня, в густо-синем небе.
— торжественно продекламировал отец Лео. — Инэни Франциска, откуда этот стих пришел в мою бедную голову? Что здесь вообще находит на человека, скажите на милость: вроде бы и не утро и не вечер, не осень и не весна, не прошлое, не будущее и не настоящее, а некое междувременье и ничья земля. Какое нынче тысячелетье на дворе, не скажете?
— Второе от Рождества Христова, а вот начало, конец или середка — и сама не знаю. Одно точно: весна. Примавэра. Канун великого весеннего празднества в земле Цианор, где неизмерима глубь озерных вод и оранжевым огнем цветут дикие тюльпаны.
— Слушайте, а не стыдно ли католическому епископу подвергаться языческому обряду, этой несусветной чертовне, на которой вы обе настаиваете?
— Уж не стыдней, чем во все лопатки рваться на степное торжество в честь Единой Равновесности. А без первого не будет второго.
— Ну, на второе я иду с целью. Скачки, вольная борьба, охота с беркутом… На таких состязаниях отбираешь себе пополнение, оцениваешь выучку будущих рекрутов и так далее.
— Папочка Лев снова тщится сыграть папу Юлия.
— Ох, не желал бы. Только вон там, у нас под носом, — ленные земли нового шахского вассала. К нему, этому идеалисту в белых одеждах, уже побежал всякий черный сброд. Хорошие-то работники нынче в цене у шаха и в Дивэйне, что им там делать. И побежал в таком количестве, которого и эта жирная земля не прокормит. А окрестные князьки, вместо того, чтобы радоваться избавлению от охвостья, гневаются. Поэтому у Эйти уже и отряды бдительных возникли, стеречь границу.
— Школа Идриса.
— Вы уж простите, Кати, я о нем лучше думал.
— Я тоже лучше думаю. Впрочем, и англы у Аргалида что надо.
— Кузнецы, оружейники, литейщики пушек, объездчики лошадей… Ходко у него дела пошли, у воина Христова. Кто, любопытно, ему металл поставляет и иное прочее?
— Не будем о грустном, папочка. Кажется, это я ваше присловье переняла? Знаем ведь оба, что и гэдойнские старшины, и эдинские советники, и кое-какие владельцы рудников, заводов и мануфактур по всему Динану. А платят им подневольным трудом свободных во Христе людей. Не тех, кто заделался воякой или «бдительным»: их он бережет и кормит на убой. Ладно, мужайтесь — спускаемся!