Они оба начали под руку слезать по ступеням, бабо Мара чуть позади волокла по земле свою объемистую суму.
Дно амфитеатра оказалось на удивление ровным. Древние мастера так подогнали плиту к плите, что до сей поры в зазор нельзя было вставить и кончик ножа. От скамей его отгораживала невысокая балюстрада с четырьмя огромными базальтовыми чашами на столбах, смотрящими на все стороны света.
Стали в центре. Бабо Мара вынула из торбы и разместила на земле четыре же бронзовых сосуда с непонятным узором: стилизованные крылья, колосья злаков, глаза, напоминающие солнце с ресницами-лучами. Плеснула в каждую из баклаги. Высекла огонь: кресало было свое, кремень повсюду валялся под ногами. Над сосудами задрожало горячее марево, сладкий запах дыма окутал, повис над тремя актерами древней мистерии.
— Говори, Кати-Юмала, — приказала бабо. — Ну же!
— О Сияющий Путь, и Звездный Странник, и Дитя, Что-Играет-Во-Всех-Мирах…
Леонар слышал нечто подобное или ему казалось, что слышал.
— Как я кладу свои руки на его голову, так и вы войдите и овладейте его мыслью, — страстным полушепотом продолжала Кати. — Как я беру в свои ладони его ладонь, так и вы коснитесь его души и озарите ее.
Голос ее зазвенел и напрягся.
— Родительница Равновесности, пронижи его светом, как стекло, надень на руку, как перчатку! Вашим тройным именем заклинаю. Безымянным сыном моим от троих заклинаю. Пусть будет мысль его острей меча, и сила его — крепче камня, и душа — светлей звезды утренней. Пусть он стоит у начал и провидит концы; глядит сквозь тьму времен и соединяет ткань пространства. Пусть блюдет порядок среди безумия мира!
Она сложила руки как бы чашей, или раковиной, или цветком: мясистые части ладоней сомкнуты, пальцы раскрыты, как лепестки. Бабо Мара налила в узкую стопку темно-красной жидкости и поставила в сердцевину этого живого цветка так, что пальцы Кати сомкнулись вокруг сосуда.
— Пейте! — потребовала Кати.
Это оказалось вино: горьковатое, тягучее, с сильным запахом меда и смол. Отец Леонар пригнулся, стараясь его не расплескать, и коснулся губами теплых женских пальцев.
Сразу же ему стало жарко и радостно, однако голова распухла и всё кругом: скамьи, ступени, балюстрада и чаши, — начало раскачиваться взад-вперед и по дуге.
— Теперь ложитесь и спите прямо здесь. Может быть, вы увидите что-нибудь во сне, может — не увидите. Вам будет показан путь или он незаметно войдет в вас. Ни о чем этом не говорите, даже намеком и даже мне. Ясно вам?
Он кивнул непослушной своей башкой и улегся у ее ног, сквозь наплывший морок чувствуя, что его накрывают чем-то большим и уютным.
На следующее утро Кати, смеясь, тормошила его:
— Эй, соня! Поднимайтесь, а то придут убиральщики и наряжальщики.
Он выпрямился, таща за собой Франкину синюю меховую накидку и ошалело глядя на нее самое, как на привидение.
— Проспались? А теперь я дарю вам кое-что на память о прошлой ночи. Не бойтесь, не еретическое. Отец Тоша их даже святою водицей побрызгал. Склоните голову, закройте глаза и прижмите уши!
То были четки, по которым все католики читают розарий, но четки не совсем традиционные: бусины из кости были чуть сплюснуты, как речной моллюск, и иссечены полукружьями, образок Девы имел на обороте зеркальце, а лицо Распятого на кресте, завершающем цепочку, было обозначено тремя черточками: брови-нос-рот.
Праздник! Первейший для Влажной Степи и Южных Гор праздник в году! По всем трибунам и ступеням расселся народ: приехали и пришли сюда с подушками и корзинами, детьми и собаками и, конечно, с лошадьми, которых, стреножив, пустили за пределы арены пастись или, наоборот, нацепили на морды торбу с овсом, чтобы эту зелень не шибко травили. Жидкий огонь, налитый в огромные чаши, клубился феерическим косматым дымом.
Отец Леонар неожиданно для себя обнаружил, что сидит на одном из самых почетных мест балюстрады, да еще в окружении знакомых лиц. Некий средних лет чиновник «шаха гор и горных недр», что посетил однажды их сиротский приют. Старец, «правая рука и левый глаз» Идриса, еще до времен Эргашевых. Соучастники кое-каких его разбойничьих эскапад — доманы Озерных Братьев, или цианов.
А внизу пока толстомясые гиганты боролись по типу «кто кого подавит» — сидели, раскачиваясь, и внезапно бросались друг другу в смертельные объятия. Не очень-то увлекательное зрелище, если не знать, что главное для них — улучить момент резкого нагнетания силы «в самый низ» и в этом обогнать соперника. Затем вышли эдинские «подножечники» и эркские «стенка-на-стеночники», прибывшие в качестве гостей. Прошли в церемониальном марше, как гладиаторы, мастера клинка из Южного Эдина, стройные, как их шпаги, и в длинных, яркого цвета мантиях. Жестом матадоров перекинули их через низкую в этом месте перегородку — на сохранение дамам сердца. Это было уже серьезным делом: состязались на острых клинках до первой крупной царапины, соединяясь в новые и новые пары, пока из победителей не останется один, самый ловкий и стойкий.