А если брать из недавнего, то:
– Послушайте, мы не творим чудеса. Но вы должны продолжать лечение…
Так что не надо мне «мы не волшебники», завуалированного под разные извинительно-напоминающие фразы о том, что все мы всего лишь люди. Мне нужно дело.
– Его звали Джон Хейген. Он попал в аварию, мы пытались собрать его практически по кускам, у него почти полностью отказывали лёгкие, питание только через капельницу, он и глотал-то с трудом. Но был в сознании. Это было очень страшно. Ему было больно на этом свете, мы пытались, как могли, облегчить его страдание.
Она снова заговорила о своём, о любимом. Кто знает – может так ей было легче снять с себя чувство вины?
– Он умер, – продолжила Ребекка, – а потом началось. Сначала всё привычно – стон по ночам из его палаты. Пустой палаты. Мы заходили, включали свет, но ничего. Потом звонки на пост из его комнаты. И снова ничего – пусто. Потом дверь сама собой распахивалась…
Ребекка поёжилась. Это уже выходило из привычного.
– Ночью?
– Сначала да, но потом и днём. Пациенты стали жаловаться, что слышат стон из его палаты. А мы говорили, что там лежит новичок. Потом одна женщина, тоже пациентка, сказала, что видит человека у своей кровати. Её палата была напротив. И что он хрипит, пытается сказать ей что-то, но не может. Это же начали заявлять и все пациенты на этаже. Это было весьма хлопотно, но мы вроде справлялись, решили, что Джон угомонится. Но вчера… вчера был край.
– Продолжайте, – я старалась говорить бесцветно, равнодушно, хотя история меня против воли заинтересовала и я начала прикидывать варианты. Что нужно Джону? Поговорить? Попрощаться? Увидеть кого-то? или он хочет мести?
Обычно это самые простые, прилипчивые варианты.
– Мы со старшей медсестрой обходили этаж. Дело было часов в пять. У нас в этом году запланирован ремонт, так что мы хотели посмотреть, где и что можно поправить и на третьем. И тут, когда мы были около его палаты, у палаты Джона, дверь распахнулась, нас пробило ветром, хотя, богом клянусь, все окна были закрыты! И тут из палаты… сначала стон. Потом мы сами его увидели. Он полз на четвереньках, хрипел и изворачивался как будто он резиновый. Эбби оказалась посообразительней и попыталась закрыть дверь, но она рванула и упала прямо с петель. Мы едва успели отскочить, а когда снова взглянули в палату, Джона там не было.
Ребекка всерьёз разволновалась, пока вела свой рассказ. Но что же, оно и понятно. Обычно призраки и тени ведут себя тихо. Остатков их сил хватает на то, чтобы появляться в отражениях, оставлять отпечатки на запотевших зеркалах или просто висеть тенью в квартире. Ну если призрак посильнее, то ещё издавать звуки – как правило стон или скрежет. Но этот призрак решил проявить агрессию. Дверь сорвать с петель – это, конечно, сильно. Какая же энергия его держит на этом свете, не даёт уйти в вечность, что не познана им, но явно подходит больше?
– Вы возьметесь? – она восприняла моё молчание как угрозу.
Я вздохнула – вот люди! Никогда не могла понять этого вопроса. А что я, по её мнению, тут делаю? Я пришла, значит, я уже готова взяться и, как минимум, осмотрю место происшествия. С меня же тоже спросят!
– Где эта палата? – спросила я, надеясь, что Ребекка поймёт мой ответ.
– Я вас провожу, – она поднялась сразу же, её слегка знобило, но едва ли от холода, скорее, от страха. Но ничего, бояться полезно. Бояться – это значит быть живыми. Мёртвые, которые ходят вокруг нас, живых, толпами, ничего не могут уже бояться.
***
– Этаж почти тихий, мы закрыли это крыло, – объяснила Ребекка, когда мы стояли в пустынном коридоре третьего этажа. – Это, надо сказать, очень осложняет дело. Мы пока спихиваем на ремонт, но, сами понимаете, хотелось бы…
– Я не волшебник, – месть была мелкой и едва ли Ребекка её почувствовала, но хотя бы мне стало чуть легче. Я ступила в хорошо освещённый злым неживым светом коридор. Ребекка семенила следом – молча, стараясь не сбить дыхание, волнуясь. – Эта?
Палата 323. Вот какая ты… дверь и впрямь лежала на полу. Сиротливо и уродливо. Петли были сорваны. Внутренности палаты сверкали чистотой, хотя в этой чистоте и было что-то напоминающее о нездоровье, как это всегда и было в больницах. Запах. Да, наверное, дело в нём.
Особенный запах больниц, чужих страданий, лекарств…
– Да, – Ребекка остановилась задолго до палаты. Ей явно не хотелось приближаться. Что ж, какое удивительно совпадение, мне тоже не хотелось видеть её рядом. Не надо никому висеть над душой, когда происходит контакт мира посмертного с миром живых. Люди не умеют сдерживаться. Если что-то пойдёт не по их привычному мировоззрению, они, в самом лучшем раскладе, начнут вздыхать и ахать от удивления и ужаса, в худшем – задавать вопросы.