Это всегда особенно глупые вопросы:
– У вас получилось? А вы правда видите мёртвых? А что он вам говорит?
Не знаю я что он говорит, я слышу только тебя, человечинка, и не слышу его. И лично я говорю тебе заткнуться!
– Можете идти. Я зайду к вам как закончу, – я снисхожу и милосердствую. Я это умею, а Волак всё равно утверждает всем и каждому, что я жестокая.
– Сколько…примерно? – нет, люди неистребимы в глупости.
– Как закончу, – повторяю я и Ребекка с облегчением уносится прочь, оставляя меня один на один с палатой.
Какое облегчение! Никто не помешает мне поговорить.
Сначала я осмотрелась. Палата как палата – ничего паранормального не наблюдается. Это хорошо. Будем надеяться, что призрак активен не постоянно, иначе от его активности, а он достаточно силен, уже пошла бы реакция в живом мире – обычно это бывает в виде плесени по стенам или трещин. Тут ничего не поделать: мёртвое убивает живое, если очень уж активничает.
Я хотела разжечь привычные свечи, чтоб они прогрели нужные травы, что истончают барьер между мирами, но спохватилась: наверняка в больнице предусмотрена сигнализация, реагирующая на дым. Вот вызова службы спасения мне ещё не хватало!
Ладно, и без того обойдусь.
Нужно просто сесть на кровать. Да, вот так. Она жёсткая. Нужно закрыть глаза и попробовать представить, сколько здесь умерло за всё время, сколько страдало. Нет, сидеть неудобно. Надо лечь.
Я легла и приятный покой разлился по телу. Всё-таки жёсткая фиксация матрасов – это то, что нужно позвоночнику.
Закрыть глаза. Посмертие, отзовись мне. Здесь, я чувствую и знаю, прошло много боли. Здесь страдали и умирали люди. Но один из страдающих не покинул этой палаты и остался здесь. Покажи мне его, я смогу его утешить и, возможно, смогу помочь. Если он заблудился – я укажу ему путь. Если он не понял смерти – я расскажу ему. Если он хочет мести – я обещаю ему месть…
Посмертие, мир живых взывает к тебе. Реки боли прошли через эту комнату, наполняя источник последнего царства. Реки страданий, слёз, кровь, гной… что тут только не случалось? Но всё уходит в ничто и жизнь делает это первой.
Посмертие, яви мне того, кто не ушёл отсюда. Кто умер месяц назад. Кто при жизни носил имя Джона Хейгена…
Я вздрогнула одновременно с тихим стоном, раздавшимся рядом со мной. Сработало! Медленно открыла глаза и села, стараясь не спугнуть подёрнувшийся серостью мирок и явившего мне его – Джона Хейгена.
Откровенно говоря, назвать его человеком было сложно. Это было ужасно даже по моим меркам. Разбитое, изломанное, замотанное в окровавленные бинты тело. Но хуже всего – лицо. Пустое, с вытекшим полностью бесцветным глазом, наполовину обожженным лицом.
Вместо рта осталась какая-то рваная рана, подернутая коркой, что явно ломалась при каждом движении губ, которых уже и не было.
Что ж, последние дни Джон Хейген провёл в таком состоянии, в таком виде он себя и запомнил, и посмертие слепило его облик по последнему воспоминанию.
– Добрый день, – я могу сколько угодно хамить живым, но мертвые заслуживают вежливости. Никто о них кроме нас не позаботится. – Ты Джон Хейген, верно?
Джон Хейген вперил в меня свой единственный глаз и я даже потерялась, не зная, на чём сосредоточить свой взгляд – на уцелевшем глазе или делать вид, что я не вижу пустой второй глазницы и смотреть как обычно?
Он кивнул, медленно и тяжело далось ему это движение. Ему уже не было больно, но боль проводила его в последний путь, с нею он и остался.
– Ты умер, Джон, – сказала я спокойно. Методы у нас разные и далеко не все из них доброжелательны. Каждый действует по ситуации. Кто-то долго юлит и рассказывает о живых, кто-то спрашивает о последних воспоминаниях, но я стараюсь огорошить сразу.
Так легче. Большая часть даже теряется настолько, что и думать не думает про то, чтобы напасть на меня. хотя сейчас я рискнула. Шагнув в мир посмертия, пусть и временно, пока оно меня терпит, я не могу себя защитить. У меня нет возможности начертить круг и зажечь нужные свечи. Но я рискнула.
– Я…знаю, – его голос был похож на хрип. Разобрать в нём что-то было очень и очень сложно. Но посмертие давало ему больше свободы и он мог хотя бы говорить – сильно подозреваю, что эта роскошь была ему недоступна в последние дни его жизни.
Знает. Что ж, это уже облегчение! Не надо уговаривать, не надо объяснять о смерти. Всё уже понятно и ему самому. Зато теперь непонятно мне.