И вот теперь она поворачивается к нему, рывком сбрасывает капюшон, ее лицо искажается выражением недоумения.
- Что?
- Ты слышала.
- Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? Сейчас?
- Да. Куда ты ходишь по средам вечером? Простой вопрос.
- Я хожу в книжный клуб. Ты знаешь.
- В какой книжный клуб?
- В какой книжный... ты с ума сошел, Майк. Окончательно. И я не собираюсь играть в эту игру, что бы это ни было.
- Да, собираешься.
В ее глазах снова вспыхивает злость, и на этот раз, несмотря на уверенность, которую ему придает его собственная обида и убежденность в измене, это заставляет его замереть - подсказывает, что, возможно, его подозрения действительно ошибочны. Но даже если нет, он не уверен, что ему когда-нибудь удастся добиться от нее признания. Ее натура всегда была сильнее.
- Тогда давай я спрошу тебя, куда, по-твоему, я хожу, Майк, - говорит она. - Раз уж ты мне не веришь.
Последний шанс, Майк. Последний шанс промолчать и избавить себя от последней лопаты могильной земли.
Но слова уже слишком высоко поднялись по горлу, слишком соблазнительно лежат на языке, чтобы проглотить их сейчас.
- Этот книжный клуб перестал собираться в библиотеке восемь недель назад. Я проверял.
Она колеблется, потом начинает отвечать, и по уродливой маске, в которую превратилось ее лицо, он понимает, что ему не понравится все, что бы она ни сказала, но тут она резко оборачивается, ахает и отшатывается от него, вытянув руку, указывая на шеренгу деревьев - или на что-то между ними.
- Майк.
Ему было непросто разжечь в себе злость. Всю жизнь он избегал конфронтации, потому что никогда не был к ней приспособлен. Потребовалось почти что признание жены в ненависти к нему, чтобы он вообще узнал, что способен на такую ярость - и даже тогда она родилась из страха быть отвергнутым, брошенным, снова оказаться в одиночестве. Но теперь он замечает, что злость быстро уходит - из-за того, что бы она там ни увидела. А когда он вспоминает, где они и что делают, стыд обжигает щеки. Господи Иисусе, Майк, - думает он. - Твой сын...
- Что там? - спрашивает он, приближаясь и следя за ее взглядом.
- Там, - говорит она, показывая на что-то меж деревьев. Ее собственная злость исчезла, сменившись хрупкой надеждой. - Видишь?
Мгновение он не видит ничего, и сердце его падает, но потом... вот оно - мягкое янтарное свечение, подмигивающее им сквозь частокол деревьев откуда-то издалека. Оно напоминает огонек корабля или бакена на темных волнах моря.
- Это он? - спрашивает Эмма, хотя знать наверняка невозможно.
- Сейчас узнаем, - говорит он и протягивает ей руку.
Она смотрит на нее мгновение, затем поднимает взгляд, встречаясь с его глазами - их лица в лунном свете белые как мел. В ее взгляде нет извинений, но нет и злости - только принятие, пусть временное, перемирия ради высшей цели. Затем она берет его за руку - ее кожа холодна, - и они направляют фонарики вперед и ныряют в лес.
В глубине леса земля снова начинает идти на подъем - это плохо. Это говорит Майку, что они уходят еще дальше в сторону (какого черта, в какую сторону), поднимаясь на холм, отбрасывающий лунную тень, вместо того чтобы спускаться в долину, где больше шансов найти кемпинг. Но сейчас это неважно, потому что там есть свет - первый свет, который они видят с тех пор, как заблудились. В лучшем случае это Коди - проявил больше здравомыслия, чем его родители, и остался на месте вместо того, чтобы бесцельно бродить по огромному лесу в их поисках. Если же нет - Майк знает, что его сердце в этом случае разобьется, а Эмму будет не утешить, но это может быть хижина, и тогда они смогут вызвать помощь и покончить с этим кошмаром. И хотя он не хочет думать о спасательных вертолетах и поисковых отрядах, а также о чудовищной возможности никогда не найти их сына (особенно учитывая, что он и Эмма навсегда запомнят то, чем занимались, когда должны были искать его), он хочет еще меньше - бесконечно блуждать по этому лесу в ожидании, пока замерзнут или умрут с голоду. К нему возвращаются слова жены: Я до сих пор не могу поверить, что в наше время вообще можно заблудиться. Конечно, такое возможно - и случается постоянно, - но он не думал, что это возможно здесь, на участке леса меньше чем в часе от их дома. За границей - может быть, там все чужое, но не здесь, не там, откуда, взберись он повыше, наверное, даже виден силуэт Колумбуса.
Но все, что он видел последние три часа, и все, что, он боится, увидит снова, - это бесконечные деревья.
- Ты как, в порядке? - спрашивает он жену, и она поворачивает к нему лицо - оно едва освещено дрожащим лучом ее фонарика.