Я боюсь ее, Эмма. Палатку. Не могу объяснить почему, поэтому, пожалуйста, не спрашивай. Просто чувствую, что это неправильно, словно кто-то нарочно привел нас сюда. Один-единственный огонек во всем чертовом лесу, в той его части, куда никто не должен соваться, - и он привел нас к пустой палатке. Это просто неправильно.
- Здесь? - переспрашивает Эмма. - Чтобы мы снова промокли до нитки? Да что с тобой такое?
Чтобы выиграть время и подобрать ответ, способный ее утихомирить - если такой ответ вообще существует, - он осторожно направляется к ближайшему из маленьких валунов. Ему нужно присесть, снять нагрузку с ног - такое чувство, будто задники походных ботинок протерлись до костей. Но когда он приближается к валуну, то видит, что это вовсе не валун, а какой-то кустарник. Еще шаг - и луч фонаря выхватывает что-то вроде перекати-поля, только более плотное по структуре и гораздо крупнее, чем он когда-либо видел. Оно доходит ему почти до пояса.
- Эмма, иди посмотри на это, - говорит он, поднимая фонарь на уровень плеча и направляя луч вниз, как механик, изучающий внутренности проблемного автомобиля.
- Что еще?
Несмотря на холодное ощущение страха, ползущее, как дождь, по затылку, Майк очарован своей находкой.
Объект перед ним - грубый овальный конгломерат из травы, палочек и грубых тонких волокон, которые он опознает как шерсть животных. Когда он, пробуя на ощупь, осторожно проводит рукой по поверхности этого плотно сплетенного комка - прутья скользкие и твердые под дождем, - его снова переносит памятью в юность, на этот раз на урок биологии миссис Эджертон, когда она заставляла их всех изучать совиные погадки - отрыгнутые хищными птицами комки шерсти и костей. Он помнит, как его тошнило, когда он разрывал маленький волосатый бурый ком спрессованных непереваренных останков, - и как чувство чуда охватило его, когда он увидел то, что открылось ему: несколько гладких крошечных камешков, высохшие останки насекомых и скелет мыши. Неперевариваемый материал, - объявила классу миссис Эджертон своим фирменным высокомерным тоном - я всех вас лучше, - который при выделении также помогает очищать пищевод животного.
Майк качает головой. То, на что он сейчас смотрит, не может быть чем-то подобным, верно? Только если в этих местах не водятся птицы размером с его "Тойоту". Снова доверившись тому детскому чувству чуда, он зажимает фонарик под подбородком, направляя свет на вершину этой штуки, похожей на перекати-поле, упирается коленями в объект для упора - и обнаруживает, что тот достаточно тяжел, чтобы не сдвигаться под его весом, - и, осторожно просунув пальцы в решетку веток, из которых состоит внешняя оболочка, разрывает эту штуку на части. Она легко поддается, верхняя половина расходится в стороны со звуком хлопушек, и Майк отшатывается на шаг, когда удушливый запах метана поднимается невидимым облаком и окутывает его. Кашляя, он машет рукой перед лицом, глаза широко распахнуты от изумления, и, наклонившись - фонарь дрожит в его руке от коктейля из холода, усталости и ужаса, - разглядывает плоды своих усилий.
- Милая... - говорит он очень тихим голосом. - Ты не поверишь...
Его усилий недостаточно, чтобы расколоть объект полностью и заглянуть прямо в самую середину. Ему удалось лишь разорвать верхнюю часть этой громадины - но и этого достаточно. На плотно сплетенном ложе из соломы, жесткой шерсти и непереваренных остатков растений, которое он обнажил, свет выхватывает крупный фрагмент кости. И возможно, только потому, что он уже вызвал в памяти урок биологии из старших классов, он понимает: эта кость - исцарапанная, в полосах, блестящая под дождем - принадлежит не животному.
А вот красный ошейник с серебряным колокольчиком - точно животному.
Он выпрямляется, отходит от гигантской погадки и медленно ведет дрожащий луч фонаря влево - к трем другим "валунам", которые заметил, когда заходил на поляну, затем вправо - там еще два, лежат на боку, точно темные гигантские пасхальные яйца. Из одного торчит то, что он поначалу принял за сухую ветку березы, а теперь понимает: это, скорее всего, кость ноги животного - вероятно, оленя. Холодная волна заливает тело. И в шоке единственное, что проносится у него в голове, - это простой, логичный факт, до смешного очевидное наблюдение, от которого его, тем не менее, пробирает до глубины души.
Отходы следуют за кормежкой.