Он делает еще шаг назад - горло сжимается от неодолимого желания заорать, пока легкие не лопнут, потому что теперь он знает кое-что еще. Пещерным людям не нужны были ни предварительные знания, ни учебники, ни здравый смысл, чтобы понять, что на них охотятся. Они чувствовали это на инстинктивном, первобытном уровне. И именно это, заключает он - даже когда его самообладание грозит рухнуть, как плохо сложенная стена, - он почувствовал, как только они ступили на поляну.
- Ау? - слышит он голос жены и понимает, что обращается она не к нему.
Звук этого слова рисует картину того, что он сейчас увидит, когда обернется, - и его тело деревенеет. Потому что, хотя то, что он только что нашел, еще не является достаточным доказательством того, что именно палатка - источник опасности, но волна ужаса, которая сейчас ползет по нему, как армия огненных муравьев, инстинкт подсказывает ему: это так. И именно на этот инстинкт ему и следовало положиться.
- Эмма, - говорит он. - Не надо.
- Я нашла вход, - отвечает она.
Оцепенение проходит, он оборачивается, и его фонарь вырезает лучом дугу света сквозь дождь.
- Эмма, нет!
Она сидит на корточках, откинув большой кожистый клапан на дальнем конце палатки - том конце, который был скрыт от них, когда они вошли на поляну. Выражение ее лица, пока она это делает, ничуть не успокаивает его ужас. Это выражение отвращения - он успел узнать его очень хорошо за время их брака с этой женщиной по причинам, которые вовсе не хотелось вспоминать. И когда она отпускает клапан, тот остается соединенным с ее пальцами длинными толстыми прозрачными нитями слизи. И хотя он чувствует, что бежит к ней, тянется, чтобы схватить и оттащить, - он не может двинуться с места. В том, что, вероятно, является признаком грядущего безумия, голос внутри его головы превращается в голос семейного консультанта - того достойного зависти доктора Уайта с идеальными зубами и дорогой одеждой, у которого, наверное, за всю его чертову жизнь не было проблем ни с женщинами, ни с мужчинами, если уж на то пошло, - произносящего слова, которые он никогда не осмелился бы сказать вслух:
Ты хотел убежать годами, ведь так, Майк? Тебе просто никогда не хватало смелости.
Нет, это не...
А теперь можешь. Потому что эта ситуация не требует смелости. Как раз наоборот. Все, что тебе нужно - поддаться своему инстинктивному желанию самосохранения и бежать. Проблема решена.
Нет. Не буду. Не могу.
Конечно, можешь. Потому что насколько бы ты себя ни чувствовал чужим раньше, сейчас ты действительно не в своей тарелке. Это не твой мир. Людям запрещено сюда приходить не просто так. И прямо сейчас ты на это смотришь. Это, Майки, определенно НЕ ТВОЙ ОТДЕЛ.
Майк роняет фонарь и, с отчаяньем выкрикивая имя жены, бежит к палатке - пятки и голени полыхают болью, паника в горле грозит задушить его. И когда он сокращает расстояние, он видит Эмму - женщину, которую, он знает, любит, несмотря на ее сомнения, сомнения консультанта и даже свои собственные, - она смотрит на него в замешательстве, ее руки все еще вытянуты перед собой в отвращении, блестящая слизь капает между пальцев. В одно мгновение, увидев его, она перенимает его первобытный ужас. Глотает, не желая ждать, чтобы узнать, почему муж ковыляет к ней в безумной панике, и пытается встать.
- Майк, что...?
Задняя часть палатки сдувается, будто ее раздавила нога невидимого великана. В тот же миг ребристый хребет - такой похожий на колючую ветку - выгибается, и клапаны спереди распахиваются, точно крылья летучей мыши, частично заслоняя то, что происходит дальше.
Эмма кричит; Майк спотыкается о спутанную массу веток и падает, сильно сдирая ладони и колени, - а палатка начинает содрогаться.
Он снова вскакивает на израненные ноги, оказывается рядом с этой штукой - почти на расстоянии вытянутой руки от жены, достаточно близко, чтобы видеть: мягкий свет внутри палатки-которая-не-палатка сияет, как солнце; достаточно близко, чтобы разглядеть сеть тонких темно-синих вен, что вьются, словно черви, сквозь ее пергаментную кожу; достаточно близко, чтобы услышать, как жена набирает воздух, чтобы закричать.
Но крик так и не срывается. Словно копье, брошенное с огромной силой изнутри палатки, длинный червеобразный членистый отросток, сужающийся на конце до зловеще острой костяной иглы, вырывается наружу и пронзает горло жены - чуть ниже гортани. Ее дергает, глаза распахиваются - огромные, как луны, и смотрят в пустоту невидящим взглядом. Ее тело сотрясают конвульсии, ноги судорожно бьют по земле, и выдох вырывается с клокотом, выталкивая красные пузыри вокруг костяного шипа, вошедшего в ее тело. Отросток содрогается, словно в желании, когда тело Эммы обмякает - жизнь вытекает из нее, даже когда ее перепачканные слизью руки слабо бьют по вторгшейся в нее твари. Но сопротивленье ее слабо и быстро прекращается.