- Ты уверен? - пронзительно кричит Эмма, и звук ее голоса тонет в порывах ветра и шуме ливня, а в свете фонаря проносятся, словно призрачные всадники, косые струи дождя.
Вокруг них, в приглушенной, почти подводной симфонии, колыхались и причудливо извивались омытые дождем заросли. Они были за много миль от чего бы то ни было. Повсюду стояли лишь деревья - высокие, непоколебимые, черные. Лесная подстилка, мягкая и пористая, после месяцев засухи жадно впитывала влагу и бестолково вязнувшие в ней ноги. А над самыми их головами буки, тополя и дубы сплели такой плотный полог, что он казался единым целым, и лишь ослепительно-яркие сполохи молний на мгновение прорезали теснящийся частокол стволов.
Майк остановился. Он рвался вперед, жаждал выбраться из этого бесконечного леса, но рад возможности передохнуть - еще с четверть мили назад дышать стало тяжело, а теперь он, казалось, втягивал в легкие не воздух, а раскаленную паклю. Ботинки, купленные специально для этого похода, сдирали кожу с пяток, и каждый шаг отзывался пронзительной болью. Он повернулся к жене и сыну, зная, что им нужны его уверенность и поддержка - да и ему самому они не помешали бы, - и с трудом перевесил через плечо тяжкий рюкзак, набитый вещами, малополезными до бури и ставшими совершенно бесполезными теперь, поправил свой желтый плащ, который бешено трепыхался на ветру, словно отчаянно жаждал с ним расстаться. Он понимал этот порыв, сейчас и сам он был не прочь сбежать от себя самого и от ситуации, в которую втравил их всех по собственной глупости.
Это была ошибка, и, вероятно, последняя, какую он успеет совершить в статусе женатого человека. А главная ирония заключалась в том, что эта вылазка задумывалась как попытка вдохнуть жизнь в их рассыпающийся брак. И он словно знал заранее, что удача - эта шлюха - в самый неподходящий момент выбьет у него из-под ног табуретку. Ведь последний раз, когда его везение хоть сколь-нибудь значительно менялось к лучшему, был еще до его тридцать первого дня рождения. Он тогда жил с родителями, не работал и глушил одиночество алкоголем, как вдруг в дверь постучала жизнерадостная блондинка. Ее миловидное лицо озаряла заученная, типично республиканская улыбка, и она с пафосом вещала о пользе переизбрания Джорджа Буша-старшего. Потребовалась невероятная, несвойственная ему смелость, чтобы пригласить на свидание девушку, которая была явно не в его весовой категории - казалось, они даже дышали разным воздухом. И то, что она ответила "да", должно было быть чистейшей случайностью, каким-то сбоем в матрице мироздания. А уж то, что он не сплоховал на последующих встречах, что она не разглядела - или сделала вид, что не разглядела, - его неуверенность, которая преследовала его по пятам, как голодный шакал, которого он когда-то, по глупости, прикормил и теперь не мог отвязаться, - это и вовсе было чудом.
Та самая блондинка уже не была так хороша собой, и он понимал, что дело тут не только в непогоде. Ее красный плащ облегал тело, утратившее форму под гнетом прожитых лет, разочарований и постоянного стресса от жизни с мужчиной, сломленным неподъемной тяжестью собственных провалов и несбывшихся амбиций. Ее волосы, потускневшие и выцветшие ровно настолько, насколько поблекли и ее надежды на него, мокрыми прядями прилипли к бледному лицу, но не могли скрыть немого вопроса в глазах, потемневших от тени, которую отбрасывало его присутствие в их браке.
- Думаю, да, - говорит он ей, и даже для его собственного слуха это отзывается однозначным "нет".
Но ложь рождается все легче, чем глубже они уходят в лес, и ему уже все равно, что она стала прозрачнее этих дождевых призраков, что скачут в лучах их фонарей. Он видит по ее лицу, по тому, как она сжимается, пытаясь защититься от яростных ударов стихии, что она распознала ложь, но не решается уличить его - особенно сейчас, когда расплата за разоблачение падет не на нее одну. С иссякшей, безвольной улыбкой она отворачивается и опускается на колени на промокший, дымящийся на ветру ковер из прелых листьев. Коди, их тринадцатилетний сын, бесшумно бредущий следом с вызывающим зависть безразличием, выхватывает лучом фонаря ее лицо.
Мальчик улыбается, и когда его взгляд скользит с лица матери на истерзанный бурей лес, Майк замечает в его глазах две яркие искорки изумления - и чувствует, как у него в горле застревает ком. В этом мальчике жил дух, которого он никак не мог унаследовать от своих родителей. Истоки его жизнерадостного характера были для них загадкой. В уголках глаз Майка навернулись слезы, и он даже не пытается их смахнуть. Дождь все скроет.
Я не хочу потерять сына, - проносится у него в голове.