Когда в 1903 году стало известно о приезде нового приходского священника, та женщина с ребенком еще жила в сторожке. Половина жителей селения вышла на дорогу встречать святого отца. Сельский оркестр наигрывал сентиментальные мелодии, когда примчался запыхавшийся, выбившийся из сил паренек и сообщил, что мул священника уже за поворотом. Музыканты приосанились и грянули марш. На импровизированную трибуну взобрался сельчанин, уполномоченный произнести приветственную речь, и застыл в ожидании. Но бравурный марш вдруг оборвался, несостоявшийся оратор слез с трибуны, и толпа с изумлением воззрилась на незнакомца, приехавшего верхом на муле, к крупу которого был привязан огромнейший, невиданный в Макондо чемодан. Въехал он в селение, ни на кого не глядя. Конечно, священник мог быть одет подорожному, в мирское платье, но никто бы не смог принять этого бронзоволикого человека в военных крагах за священнослужителя.
Каковым он на самом деле и не являлся, ибо в тот же самый час с другой стороны въехал в селение также на муле действительно священник, но весьма странной наружности, чрезвычайно тощий, с иссохшим вытянутым лицом, задранной до колен сутаной и старым рваным солнечным зонтиком в руке. Около церкви он осведомился у прохожего, где находится дом священника, и тот, не имевший понятия об этом, ответил: «Домик позади церкви, падре». Женщины в тот момент не было, за приоткрытой дверью играл ребенок. Священник спешился, втащил в домишко свой распухший, без замков, с неплотно закрытой крышкой чемодан, перетянутый ремнем другого цвета, и, осмотрев помещение, ввел во двор мула, привязал в тени виноградных лоз. Затем он открыл чемодан, извлек из него гамак, который возрастом и ветхостью был под стать зонтику, повесил его на столбы по диагонали комнаты, снял сапоги и улегся спать, не обращая внимания на ребенка, глядевшего на него круглыми от ужаса глазами.
Вернувшись, женщина растерялась от этого вторжения священника, на лице которого была какая-то коровья невозмутимость. На цыпочках она вошла, вытащила за порог свою складную кровать и, связав в узел свою и детскую одежду, горестно ушла, оставив кадку и кувшин. Через час явилась делегация селян, прошествовавшая через Макондо вслед за оркестром, игравшим военные марши, и в окружении мальчишек, сбежавших из школы. Она застала священника в одиночестве. Он лежал в гамаке в расстегнутой сутане, без сапог. Вероятно, кто-то сообщил о его прибытии, но никому не пришло в голову поинтересоваться, что он делает в этой хибаре. Быть может, подумали, что он родственник этой женщины, а та, в свою очередь, решила, что должна уйти, так как у священника, видимо, есть разрешение на заселение, или что домишко – церковная собственность, или просто из боязни, что у нее спросят, на каком основании она прожила здесь два года без спроса и платы. Никто из делегации ни о чем не спросил священника еще и потому, что приветственную речь он слушать отказался, велел мужчинам и женщинам садиться на пол и пояснил, что «не смыкал глаз всю ночь».
Наткнувшись на столь прохладный прием, делегация разошлась – такого странного священника никто еще не видывал. Заметили, что лицо его чем-то похоже на коровью морду, что волосы острижены под машинку, что вместо губ у него горизонтальная щель, напоминающая быструю прорезь ножа, притом сделанную уже после того, как он родился. Показалось, что он на кого-то похож, и к рассвету селяне вспомнили, как бегал он голышом, но в сапогах и шляпе, с рогаткой и камнем в ту пору, когда Макондо было еще чем-то вроде лагеря для беженцев. Ветераны вспомнили о том, что он участвовал в гражданской войне восемьдесят пятого года. Что стал полковником в семнадцать лет, был отважен, упрям, несгибаем. Но больше никто ничего о нем не слыхал – до его возвращения в Макондо, куда он прибыл, дабы возглавить приход. Мало кто помнил, как его нарекли при крещении, но большинство ветеранов помнило прозвище, которое дала ему мать (рос он непослушным и задиристым) и которым потом называли фронтовые товарищи: Зверюга. И до самой смерти сохранилось за ним в Макондо это прозвище – Зверюга да Зверюга.