Только увидев ее, я вспомнила о прошлом и сказала ей:
– Как ты похорошела, подруга.
С невеселой улыбкой она ответила:
– Должно быть, воспоминания полнят.
И пристально посмотрела на моего мальчика. Спросила:
– А что сталось с нашим чародеем о четырех пуговицах?
Я ответила сухо, понимая, что она все знает:
– Уехал.
Хеновева сказала:
– И не оставил тебе ничего, кроме этого?
Я сказала, что да, оставил мне только ребенка. Хеновева захохотала утробно и развязно:
– Надо быть порядочным лентяем, чтобы за два года заделать только одного. – И продолжала, не прекращая суетиться и кудахтать среди своего выводка: – Я была без ума от него. Не сомневайся, я бы его увела, если бы мы познакомились не на отпевании младенца. Но в то время я была слишком суеверной.
Перед тем как попрощаться, Хеновева вновь внимательно осмотрела моего сына и сказала:
– И правда, точная его копия. Не хватает только пиджака на четырех пуговицах.
И с того мгновения ребенок стал все больше казаться мне похожим на отца, словно Хеновева навела на него порчу. Нередко я видела, как он сидит, опершись локтями на стол, с головой, склоненной к левому плечу, и смотрит затуманенным взглядом неизвестно куда. Точно так же Мартин опирался на перила с горшками с гвоздиками и говорил: «Даже если бы не вы, я все равно остался бы в Макондо на всю жизнь». Иногда мне кажется, что мальчик вот-вот это скажет, может, прямо сейчас, когда сидит рядом со мной, молча трогая покрасневший от жары нос.
– Болит? – спрашиваю я.
Он говорит, что нет, просто он подумал о том, что очки на нем не удержались бы.
– Не беспокойся об этом, – говорю я, снимая с его шеи бант. – Когда мы придем домой, примешь ванну и отдохнешь.
Я смотрю на отца, который говорит: «Катауре», зовя самого старого из индейцев, низкорослого, коренастого, курящего на кровати. Услыхав свое имя, тот поднимает голову и ищет лицо моего отца своими маленькими сумрачными глазками. Но едва отец снова подает голос, как из задней комнаты доносятся шаги и в спальню, пошатываясь, входит алькальд.
11
Сегодняшний полдень в нашем доме ужасен. Хотя известие о его смерти не было для меня неожиданностью, я давно был к этому готов, но не мог предположить, что в моем доме оно вызовет подобное смятение. Кто-то должен был сопровождать меня на похороны, и я думал, что это будет жена, тем более после моей болезни три года назад и того вечера, когда она, наводя порядок в ящиках моего стола, нашла палочку с серебряной ручкой и заводную балеринку. Про игрушку мы давно забыли. Но тем вечером мы опять запустили механизм, и балерина танцевала, как прежде, ожившая под музыку, некогда веселую, но от долгого молчания в столе сделавшуюся глуше и тоскливее. Аделаида смотрела на танцующую балеринку и вспоминала. Когда она обернулась ко мне, ее взор был затуманен и увлажнен легкой грустью.
– О чем ты вспоминаешь? – спросил я.
Я знал, о ком думает Аделаида, пока игрушка обволакивала нас своей печальной музыкой.
– Что с ним стало? – спросила моя супруга задумчиво, должно быть, взволнованная трепетом оживающего в памяти времени, вспоминая, как он появлялся на пороге комнаты в шесть часов вечера и подвешивал лампу к притолоке.
– Он в доме на углу, – сказал я. – На днях он умрет, и мы должны будем его похоронить.
Аделаида молчала, зачарованная танцем игрушки, и я почувствовал, что мне передалась ее ностальгия. Я сказал:
– Мне всегда хотелось узнать, с кем ты его спутала в тот день, когда он приехал. Ты накрыла стол, потому что приняла его за кого-то другого.
Аделаида ответила с тусклой улыбкой:
– Ты будешь смеяться, если я тебе скажу, за кого я его приняла, когда он стоял там, в углу, с балериной в руке. – И она показала пальцем в пустоту, где увидела его двадцать лет назад в крагах и одежде, похожей на военную форму.
Я решил, что в тот день они помирились в воспоминаниях, и потому сегодня велел ей надеть черное траурное платье и идти со мной. Но игрушка снова в ящике, музыка утратила свое магическое действие. Аделаида опустошена. Она мрачна, разбита и часами молится в своей комнате.
– Только тебе могло взбрести в голову затеять эти похороны, – ответила она. – После всех несчастий, которые на нас обрушились, не хватало лишь этого проклятого високосного года. После него остается только потоп.
Я пытался втолковать, что поручился за это дело своим честным словом.