Когда распахивается дверь, где-то ухает выпь. Теперь мне видна улица, сверкающая раскаленная пыль. Несколько мужчин, прислонившись к стене напротив, скрестив руки, глядят на дом. Я опять слышу выпь и говорю маме:
– Слышишь?
Она отвечает, что да, должно быть, три часа. Но Ада говорила мне, что выпи ухают, когда чуют запах покойника. Только я собрался сказать маме об этом, как раздается громкий удар молотка по шляпке первого гвоздя. Молоток бьет, бьет и вгоняет гвоздь в гроб целиком, отдыхает секунду и снова бьет, наносит дереву одну за другой шесть ран, вызывая протяжный и грустный стон спавших досок, а мама, отвернувшись, глядит через окно на улицу.
Когда заканчивают забивать гвозди, раздается уханье нескольких выпей. Дедушка подает индейцам знак. Они наклоняются и косо поднимают гроб. Мужчина со шляпой стоит в углу и говорит дедушке:
– Вы не беспокойтесь, полковник.
Дедушка возбужденно оборачивается к нему, его шея раздувается и краснеет, как у бойцового петуха, но он ничего не говорит. Говорит тот, в углу:
– Думаю, что завтра никто в Макондо об этом и не вспомнит.
Я чувствую в животе сильную дрожь. Теперь мне действительно надо на двор, чувствую я, но вижу, что поздно. Люди делают последнее усилие, вытягивают из земляного пола провалившиеся каблуки, и гроб плывет на свету, точно хоронят мертвый корабль.
Я думаю: «Сейчас они почуют запах. Сейчас все выпи заухают».