Шпичка, конечно, умел считать. По примеру своего отца он по окончании школы работал на керамической фабрике, где ежедневно через его руки проходили тысячи облицовочных плит. Но после недавних выборов эта профессия опротивела Шпичке.
Совет национального комитета и комитет партийной организации имели в своем составе по девять членов. Но, как это часто бывает на селе, избраны в эти органы были одни и те же лица. Один человек был только членом национального комитета, а другой — только комитета партийной организации. На совместном заседании, таким образом, присутствовали одиннадцать человек. Шпичка, как председатель, руководил совместным заседанием. Вначале с нетерпением, а затем и с раздражением он ожидал, пока соберутся эти одиннадцать человек.
Только после проверки по списку было установлено, что присутствовать-то должно десять человек.
Вспомнив об этой истории, Ванек усмехнулся, но усмешка исчезла с его лица так же мгновенно, как и появилась.
Пока пан учитель глотал кусочки зельца, в зале никто не появлялся. Но стоило ему, звякнув прибором, положить его согласно принятому в городах и усвоенному им обычаю в положение «еда окончена», как двери раскрылись и в трактир вошел совершенно чужой человек.
Дело в том, что бржезанский трактир помимо местных старожилов иногда, посещают два вида посетителей: «чужие» и «совершенно чужие». «Чужой» — это гость, которого местные жители попросту не знают. «Совершенно чужой» выделяется среди посетителей, словно белая ворона; в этом случае все начинают ломать голову, зачем он сюда попал, по какому недоразумению здесь очутился.
«Совершенно чужой» гость, появившийся в трактире, остановился у дверей, любезно и как-то неуверенно улыбнулся, оглядывая присутствующих. Затем он судорожно кивнул головой, подошел к свободному столику, стоявшему между теми двумя, за которыми сидели Ванек и Ержабек, и повернулся лицом в их сторону. Положив шляпу возле пепельницы и стопки подставок под пивные бокалы, он произнес:
— Здравствуйте!
Ванек и Ержабек переглянулись и ответили гостю кивком головы, после чего тот сел.
— Что милостивый государь желает заказать? — раздался голос трактирщика. После такого обращения простым пивом не отделаешься: это было бы признаком невоспитанности.
«Совершенно чужой», только что произведенный в «милостивого государя», почувствовал в желудке приятное ощущение, словно туда попал изысканный розовый мускат. «Милостивый государь» вспомнил о тех временах, когда шампанское лилось рекой, а гости неслышно гуляли по пушистым коврам в его апартаментах с камином и их голоса звучали приятно и приглушенно, поскольку стены были обиты буком. Он вспомнил о временах, когда мог произносить вслух любые мысли и идеи, и это всякий раз приводило окружающих в восторг, хотя он не раз проверял их, заведомо говоря глупости. Они восторгались им, потому что он был богат. Воспоминания о прошлом вызвали головокружение, ведь ему уже не верилось, что он когда-нибудь снова этого дождется. Он, конечно, не предполагал, что трактирщик Ладя Цвекл величает «милостивым государем» каждого деревенского мужика.
Так вот, «милостивым государем» на этот раз оказался уполномоченный домового комитета пан Гавличек. Еще вчера вечером он решил про себя, что поедет в Бржезаны, чтобы посмотреть на местных чудаков, может быть, помочь своему новому приятелю Алоису, а главным образом для того, чтобы побыть за городом. Ведь сколько времени он никуда не выезжал!
— Что бы вы порекомендовали мне, пан главный официант?
Такое обращение буквально ошеломило трактирщика, ведь он отродясь не слыхивал, чтобы его так называли. Он расплылся в улыбке, решив достойно продолжать весь этот спектакль.
— Есть у меня в запасе превосходный коньячок, милостивый государь.
Гавличек дернул было руку, чтобы проверить, хватит ли у него в кошельке денег, но тут же вспомнил, что там целых две сотенных.
— Значит, три порции. Пардон, я ошибся, нас ведь тут четверо. Четыре порции!
Заведующему почтой и учителю ничего не оставалось, как сделать вид, что эти слова к ним не относятся, что речь идет о каких-то иных людях, Сидящих за другими столиками. Но пан Гавличек не позволил им долго изображать из себя безучастных лиц.
— Видите ли, мне у вас в Бржезанах нравится. А скажите, пожалуйста, пан Машин еще не возвратился?